Андрей  Клавдиевич  Углицких:  Журнал  литературной  критики и словесности    

ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ 

И СЛОВЕСНОСТИ

основан в декабре 2001 года

Главная страница

Новости

Содержание Проза

Поэзия

Критика и публицистика

Журнальные обзоры

Обратная связь

Наши авторы

 

Блоги писателя А.Углицких:

 

"Андрей Углицких в Живом Журнале"

 

"Писатель Андрей Углицких"

 

"Андрей Углицких в Русском журнальном зале"

 

"Андрей Углицких на Lib.Ru"

  

Кирилл АНКУДИНОВ, Виктор БАРАКОВ

«ЮРИЙ КУЗНЕЦОВ:

 Очерк творчества»

Часть1.ПОЭТИКА

1. Последний из модернистов?

Юрий Кузнецов следующим образом характеризует собственное представление о модели мироздания: «Историческое мышление человека разорвано и не улавливает связи начала и конца Формально человек установил эту связь, когда спутники Магеллана обогнули землю и окончили свой путь в начальной точке. Кругосветное путешествие - формальный образ вечного возвращения. Земля кругла - это похоже па ловушку. Как тут не вспомнить Мировое Яйцо и даже старые бесполезные споры, что было раньше: яйцо или курица? По мне курица покамест белок с желтком и сидят в яйце, но как бы яйцо не протухло. Ведь его содержимое давно живет в мертвой системе технической цивилизации.».

Способ мышления поэта является метафорическим. Связь между явлениями определяется на образном уровне: связь начала и конца (причины и следствия) сопоставляется с шарообразностью Земли (шарообразная Земля - шарообразная, замкнутая Вселенная

«шарообразная» модель исторического времени), круглая форма планеты вызывает ассоциации с Мировым Яйцом и со старым спором о «яйце или курице», последний вызывает, в свою очередь, яркий образ яйца, находящегося внутри «мертвой курицы». Антицивилизационный пафос Кузнецова - явление вполне типичное для своего времени. Гораздо интереснее другой аспект приведенного высказывания: критика разорванного исторического мышления человека, противопоставление ему мифологического образа Мирового Яйца. Мышление «историческое» - это мышление рациональное и индивидуальное, оно оказывается бессильным, поскольку оторвано от коллективного мифомышления древности. Итак, поэт выделяет два противостоящих начала: с одной стороны. грандиозную космогонию Мирового Яйца, Мирового Древа; с другой «мертвую систему» технической цивилизации», порождающую «историческое» мышление «однодневок». Конфликт этих двух начал описан не только в эссеистике Кузнецова, но и в его поэзии, причем существуют два различных варианта этого конфликта (рассматривающих его противоположные исходы). Первый из этих вариантов описан в стихотворении «Атомная сказка»:

Эту сказку счастливую слышал

Я уже на теперешний лад,

Как Иванушка во поле вышел

И стрелу запустил наугад.

 

Он пошел в направленье полета

По сребристому следу судьбы.

И попал он к лягушке в болото

За три моря от отчей избы.

 

Пригодится на правое дело! –

Положил он лягушку в платок.

Вскрыл ей белое царское тело

И пустил электрический ток.

 

В долгих муках она умирала,

В каждой жилке стучали века.

И улыбка познанья играла

На счастливом лице дурака. 

Это стихотворение получило очень большую известность (вероятно, потому что было созвучно типичным «экологическим» устремлениям своего времени, по, заметим, что оно было совсем не типичным для самого Юрия Кузнецова). Представление о явлении «старины» (допустим, о мифе пли сказке) как о жертве неуклонного «прогресса» не только шло в русле пассеистических настроений общества, но полемически отталкивалось от ряда достаточно безусловных явлений: от многочисленных переделок сказок «на новый лад», получивших распространение в театре и кинематографе шестидесятых годов, а также от вполне конкретного стихотворения А. Вознесенского «Монолог биолога», откуда Кузнецовым был взят и полемически переосмыслен образ самодовольного экспериментатора. Это стихотворение также посвящено проблеме отсутствия контакта между двумя реальностями - древней или новейшей (вообще проблема оборванного контакта, отсутствия связи, непонимании занимает значительное место в творчестве Кузнецова - достаточно вспомнить такие стихотворения, как «Стук», «Связь», «Что говорю? О чем толкую?"). Древняя реальность связана с ритуальным действом, при помощи которого возможно совершение волшебства (превращение лягушки в царевну). Эта реальность может быть определена понятием «мифо-реальность». Мифо-реальность - мир, существующий в пространстве мифа и живущий не по законам физической реальности, а по законам мифа. К примеру, единорог не существует в реальности, но существует в мифо-реальности.

В зависимости от взглядов человека существуют различные варианты соотношения физической реальности и мифо-реальности. Рационалисты считают, что мифо-реальность вторична и является человеческим допущением (фактически, что она не существует). Иррационалисты   примеру, Юрий Кузнецов) признают первичность и объективность существования мифо-реальности.

Но язык древности навсегда утрачен. На смену ему приходит новейший язык, разрушающий чудесную сущность, пришедшую из древних  времен. Значение жестов в этих языках прямо противоположны: ритуал в одном полностью соответствует антиритуалу в другом. Поэтому новый Иванушка совершает уничтожение царевны-лягушки. Таким образом, Кузнецов выводит читателя на мысль, что современный мир пользуется анти-языком, языком сатаны. Стихотворение Кузнецова - реакция по поводу технического метода постижения реальности, умерщвляющего эту реальность в итоге. Однако стихотворение не отображает всей полноты мировоззрения Кузнецова. Это связано с тем, что мифо-реальность здесь абстрагирована, превращена в пассивную жертву смертоносного метода; стремление Кузнецова высказаться против этого метода привело к тому, что он превратил живую мифо-реальность в знак мифо-реальности. Это стихотворение - аллегория, плакат, не выражающий действительного представления поэта о соотношении мира и цивилизации. В действительности для него мифо-реальность менее всего похожа на беззащитную Царевну-лягушку, позволяющую проводить над собой научные опыты: 

Когда встает природа на дыбы,

что цифры и железо человека! 

Ломают грозно сонные грибы

асфальт, непроницаемый для света.

 

А ты спешишь, навеки невозможный

для мирной осмотрительной судьбы.

Остановись - и сквозь твои подошвы

начнут буграми рвать тебя грибы.

(«Грибы»)

 

В принципе, еще не известно, кто у Кузнецова ставит опыты и над кем: человек над мифом или миф над человеком. Второй вариант конфликта между мифом и цивилизацией (являющийся более типичным для поэзии Кузнецова, чем первый) описан в стихотворении «Змеиные травы»:

Мчался поезд обычного класса,

вез мечты и проклятья земли.

Между тем впереди через насыпь

серебристые змеи ползли.

 

Людям снилась их жизнь неуклонно,

снился город, бумаги в пыли.

Но колеса всего эшелона

на змеиные спины сошли,

 

Все сильней пассажиров шатало,

только змеи со свистом ползли.

Незнакомая местность предстала

и змеиные травы пошли.

 

Канул поезд в пустое пространство,

и из нас никому невдомек,

если вдруг среди мысли раздастся

неизвестно откуда - гудок. 

Косная обыденность) («не-мифо-реальность»), описываемая Кузнецовым, самодостаточна уверена в собственной самодостаточности). «Поезд обычного класса» везет пассажиров «обычного класса» (а именно: «бумаги в пыли» - поэт создает сновидение из неожиданного сочетания двух привычных впечатлении: городской пыли и скучных бумаг). Но внезапно эта тусклая, рутинная, повседневная реальность неожиданно для себя подвергается партизанскому набегу другой, волшебной реальности. Поезд сходит на рельсы (на «змеиные спины»), ведущие в другое измерение. Это измерение существует вне конкретных географических координат нашего четырехмерного мира («змеиные травы» бесполезно искать в какой-либо конкретной местности, это незнакомая местность, то есть местность, неведомая никому из смертных). Оно нематериально, это пространство сознания (автор не уточняет, какого именно: коллективного пли индивидуального). Однако, попадая в него, поезд не теряет своей материальности, он сохраняет способность издавать конкретный и отчетливый гудок.

Возможно, что «змеиное пространство» не менее   самодостаточно и рутинно,   чем   пространство  человеческое   (во  всяком   случае, одинаково   фантастичны   как   «змеиные  травы»,     увиденные пассажирами, так и «гудок», вдруг раздающийся «среди мысли»; для  «змеиного мира», мира сознания появление поезда является такой же фантастикой, как для нашего мира - его исчезновение). Волшебно не существование «того» пли «этого» измерении, волшебно их неожиданное сопряжение. Здесь сознательно употребляется слово «волшебно», поскольку фантастическое стихотворение Кузнецова не научно-фантастично; способ реализации чуда (сопряжения двух несопрягающихся измерений) намеренно взят автором из сферы мифа (а не из сферы науки). Поэт не заботится об обосновании перехода объекта    из одного измерения в другое с точки зрения законов материального мира. Поезд оказался в другом мире потому, что навстречу ему ползли змеи; разгадка возникновения чуда кроется в слове «змеи», ведь это - сакральные существа, стало быть, они могли стать проводниками в новое измерение.  В стихотворении «Змеиные травы» миф доказывает свою реальность и могущество, совершая  своеобразное  мгновенное  «замыкание»  между  двумя мирами.   При этом  не-мифо-реальность,  живущая не по законам мифа,  но по рациональным законам мироздания, уничтожается. Так   происходит   «прорыв   в   неизвестное».   Подобная   схема соотношения двух миров встречается в целом ряде стихотворений Кузнецова (назовем самые известные из них - «Родство», «Снег», «Из земли  в час вечерний, тревожный...»).   Интересно,   что в литературе двадцатого века  существует  ряд   произведений, написанных  задолго до  Кузнецова,   в  основе  которых  лежит достаточно  сходная  система  соотношения   миров.   Например, мифологическая поэзия Вячеслава Иванова.

Царь изрыл тайник и недрам

предал  матерним ковчег,

а из них, в цветенье щедром,-

глядь - смоковничный побег,

 

Прыснул сочный, -

распускает крупнолистные ростки,-

пышным ветвием ласкает

эврипиловы виски.

 

Ствол мгновенный он ломает,

тирс раскидистый влачит.

Змии в руке свой столп вздымает,

жала зевные сучит.

(«Суд огня», 1909 г.)

Стихотворение Вяч. Иванова основано на ахейской легенде о фессалийском царе Эврипиле, который при дележе сокровищ Трои выбрал кованый ларец, созданный Гефестом, - в ларце оказывается идол Диониса Эсимпета, и Эврипил сходит с ума. Это стихотворение построено по тому же принципу «замыкания» двух миров, что и стихотворение Кузнецова «Змеиные травы». В том и в другом произведениях существуют два мира: мир «поезда» и мир «мысли», мир царя Эврипила и мир бога Диониса. Внезапно происходит неожиданный переход одного из этих миров в другой (у Иванова причина этого перехода - нарушение ритуала Эврипилом, Кузнецов причину исчезновения-перехода поезда не указывает, тем более, что, как мы увидим, он отрицательно относится к категории причинности, можно только предполагать, что чудо спровоцировано крайним самодовольством пассажиров, их тусклым рационализмом, то есть в определенной мере также нарушением ритуала). В результате появляется проводник между двумя мирами - сакральный змей (змея). Вячеслав Иванов в своем стихотворении использует реально существовавшую античную мифологию, согласно которой змей - одно из воплощений бога Диониса. Юрий Кузнецов - мифологию, в которой змея исполняет роль хтонического существа, выползающего из отверстий пространства и  либо сжимающего небо и землю («Посох», «Пепелище. 1942 год»), либо причиняющего герою гибель (поэма «Змеи на маяке»). Эти функции змеи в целом совпадают с ролью этого символа в общемировой мифологической системе. События, описываемые в стихотворении «Змеиные травы» (и в других подобных стихотворениях Кузнецова) не являются художественной условностью, они так же реальны для автора, как и события мифа для народа - носителя этого мифа. Кузнецов критически относится к попыткам объявить миф мертвым рудиментом человеческой истории, а события, происходящие внутри мифологического сюжета, условными, нереальными. Поэт верит в то, что мифологические события абсолютно реальны и могут произойти в любой из моментов человеческого существования. Поэтому исчезновение-появление поезда в стихотворении «Змеиные травы» для автора действительно. Помимо этого, данное событие (и все подобные события) несет в себе другую задачу - оно несомненно позитивно для автора. Симпатии Кузнецова на стороне мифо-реальности, а не на стороне не-мифо-реальности. Первое начало предстает «живым», «жизнетворным», «исконным», а второе - «мертвым» и «искусственным». Эти два начала с попеременным успехом взаимоуничтожают друг друга. Мертвое навязывает живому свой язык, коверкает его, пытается заместить собой (этот процесс описан в стихотворении «Атомная сказка»), но и живое (мифо-реальность) постепенно находит в себе силы для самовосстановления, заменяет логические конструкции мифологическими объектами. Ход этого процесса так же не остановим, как и рост трав («Вина») или грибов («Грибы»).

Сопоставление стихотворений Ю.Кузнецова и Вяч.Иванова не случайно: позиции этих поэтов во многом близки друг другу. Символист Вяч.Иванов - один из деятелей искусства XX века, реально веривших в двоемирие мироздания, состоящего из непрерывно враждующих между собой мифо-реальности и не-мифо-реальности. Так, в статье «Две стихии в современном символизме» Иванов противопоставляет «символизм идеалистический», создающий «иллюзионистский» произвольный образ мира и «символизм реалистический», прозревающий в действительности иную, более «действительную действительность», раскрывающий в символе миф как «объективную правду о сущем».

Критика Кузнецовым современного рационалистического разорванного мышления так же близка идеям Вяч.Иванова. Иванов находит «типичным для грека желание абсолютного синтетического понимания мира, современный европейский ум, на его взгляд, пытается разделить его на составляющие. Он цитирует высказывание Ф.Ницше о том, что мы нуждаемся в чем-то скорее упрощающем, чем усложняющем наш мир... Результатом «жажды по синтезу» стала склонность к коллективной деятельности, лежащая в основе духа древних греков. Дионисийский экстаз был «экстазом воплощенной радости», берущим начало... от усталости частной личности, свободы от удерживания индивидуального сознания, от тюрьмы своего «я».

Последнее замечание Вяч.Иванова о «тюрьме своего «я» почти дословно перекликается со строками стихотворения Ю. Кузнецова «Улитка-вестник»:

Есть лабиринт в пустыне бытия –

Ловушка человеческого я

 

Холодным фосфорическим огнем

«Познай себя!» начертано на нем.

 

Однако взгляды Вяч.Иванова и Ю.Кузнецова имеют и некоторые различия. Так, первый рассматривает модель мифо-революции, основанной на коллективном действе, на «театре всенародного творчества». Кузнецов далек от подобного утопизма, для него мифо-революция представляет собой перманентный процесс проникновения «реальнейшей» мифо-реальности в не-мифо-реальность.

Философское мировоззрение Юрия Кузнецова представляет собой наиболее цельное явление модернизма в современных условиях. Можно сказать, что новейший модернизм Кузнецова близок к символистическому варианту (а именно - к философии Вяч.Иванова). Это мифо-модернизм, рассматривающий мироздание как непрерывный конфликт мифо-реальности с обступающей ее косной не-мифо-реальностью и несущий в себе модель изменения (просветления) не-мифо-реальности через мифо-реальность. Сейчас творчество Ю.Кузнецова представляет собой последнее наиболее убедительное проявление модернизма в русской поэзии (однако это не значит, что модернизм окончательно исчерпан).

(Продолжение следует...)

 

В начало текста

Следующая часть

 IPLogSpyLOG

 

 

 

  

©2002. Designed by Klavdii
Обратная связь:  klavdii@yandex.ru
Последнее обновление: января 29, 2012.