Блоги писателя А.Углицких:
Александр Балтин (Москва)
ЗАМЕТКИ
ЗАИНТЕРЕСОВАННОГО
ЧИТАТЕЛЯ
Сверкающие
нити золотой
русской прозы
девятнадцатого века
были бы
подхвачены веком
двадцатым, когда бы
не явление, чью
колоссальную метафизику
и трагическую
подоплёку ещё
предстоит осознать
– явление советской
утопии во
плоти смертных
тел и
определённости временных
отрезков. Новый порядок
горазд на
отмены – в том
числе некоторых
человеческих качеств,
но ещё
более на
перетолковыванье привычного
строя жизни;
проза – как явленье
жизнью порождённое,
и жизнь
продолжающее – не могла
остаться в
стороне.
И
вот – мерцание прозы
Андрея Платонова.
Неестественная вывернутость
его языка
отдаёт и
мощью сектантского
проповедника и
жаждой доморощенного
метафизика пощупать
космические корни
бытия – когда не
удовлетворяют плоды
последовавшего земного
древа. Метод, разработанный
им тупиков:
словесная интенсивность
не позволяет
создать галерею
образов: выходят более
или менее
Големы, слепленные из
глины…Живописная мощь
Тихого Дона
таит существенный
сущностный изъян
– нет осмысления
происходящего, просто
череда картин,
сияющих экзотикой
цвета – вроде оранжевого
золота сазаньих
плавников. Истерические
тремоло «Петербурга»
Андрея Белого
дают ощущение
близкого краха;
иллюзорность такого
вроде бы
привычного мира
в том, что
мир этот
зыбок, уходящ…и нигде,
нигде нет
возможности приблизиться
к гармонии,
войти в
её сияющие
живительные воды…
Слом
жизни заложен
в зощенковском
языке – в самой
сути этого
языка: ежели возможно
так говорить
и так
мыслить – то возможно
всё, любое движение
вспять, расчеловечиванье, провал
в проран…Тут –
адова метафизика
языка, едва ли
имеющего надмирную,
личностную сущность,
языка, тайна чьего
происхождения неясна
нам, носителям его.
Мысль,
протянутая сквозь
игольное ушко
образа, яснее; люди Зощенко
более походят
на людей, нежли
у Платонова –
суровые нитки
гордыни и
глупости плотнее
связывают их
тела с
душами. Легче ли
от того читающему?
Сложнее ли? Анализируя самого
себя – а в
этом нет
лучше учителя,
нежли литература –
прискорбно находить
такие же
нити, не зная
к тому же
способа выдернуть
их. А жалость
к себе
даётся скорее
через истерию –
перемесь эмоций,
нежли, чем через
язык.
Сгусток
русской прозы
двадцатого века
столь же
отражает горенье
душ – этих рваных,
болящих ран – сколь
и показывает
провалы в
угольные щели,
незримые глазу; но
горение – это единственная
оправданная форма
бытования душ
в телах, без
него мы
имеем дело
с потребителями
– и их
идеологией.
Абсурд
появляется там,
где отказываются
от вертикали
в пользу
горизонтали – отказ
оный трагичен,
хотя таковым
не ощущается
выбирающим – и, в значительной
мере, русская проза
начала двадцатого
века об
этом.
Послать рукопись, сообщение, комментарий
