Блоги писателя А.Углицких:
Николай Березовский (Омск)
Писатель,
поэт, литературный критик
И
РАСШИРЯЮТСЯ ЗРАЧКИ
ОТ «УГОЛЬКОВ»
В
«ЛИТЕРАТУРНОМ ОМСКЕ»
Так
уж сошлось, а может, пало и свыше, – 25 марта
сего года «Литературная
Россия» опубликовала критические, но очень
деликатные заметки моего земляка Виктора
Богданова («А был ли ёрш?») на якобы книгу
для семейного чтения «Ожидание чуда»
Валентины Ерофеевой-Тверской, а на другой
день автор этой поделки, удостоенной
Всероссийской премии им. Петра Ершова,
представляла-презентовала журнал «Литературный
Омск». Как только что вышедший, хотя на его
кровавого цвета обложке крупно значилось:
№14-15, декабрь, 2010.
Не
первой свежести издание, именуемое
периодическим, а выходящее время от времени,
когда местное министерство культуры
соизволяет отстегнуть на него деньги,
возносилось, как и его авторы, выше крыши, а
потом некоторым из присутствующих на этой
странной презентации ничем не
подкреплённые славословия поднадоели, и
разразился небольшой скандальчик. В
глубоко провинциальном Омске, литературной
жизнью в котором вершат, уж извините, ничём,
кроме как литературным воровством, в
русской литературе себя не проявившие,
подросло, как ни странно, племя молодых,
талантливых и дерзких литераторов. Вот они-то
и подали голос. Устали ребята от
конъюктурщины и лакировки
действительности, но, право, не тыкали в
лицо той же, скажем, Ерофеевой-Тверской,
возглавляющей, между прочим, Омскую
областную общественную организацию СП
России, распечатками
публикаций о её графоманстве
«А был ли ёрш?» в «ЛР» и о прямом
плагиате в Интернет-изданиях «Пролог» («Чья
планочка?». 2008, №192-рп) и «Журнал
литературной критики и словесности» («Голос,
отличимый от других, или Плагиаторы «омской
поэтической школы». 2010. №3).
Впрочем,
всё в итоге завершилось более-менее
благополучно. Молодые, получив диагноз «шизофреников»,
бунтовать перестали, авторы прошлогоднего
номера журнала «Литературный Омск»,
одаренные его экземплярам на исходе
первого квартала нынешнего – по три штуки,
скажу в рифму, в одни руки, –
«сфоткались» на память потомкам, и все
разошлись до новой презентации через год-другой.
А вот дома многие из них, раскрыв журнал,
обнаружили вдруг в нём пустые страницы. У
кого девственными оказались те, где должно
быть напечатано содержание, у других, как у
меня, и две сразу – ещё и половина разворота
с опусами уже упомянутой Тверской – по
паспорту, а по псевдониму через дефис и
Ерофеевой. Лишь одна её фотография, на
которой Валентина Юрьевна, уперев
подбородок в сжатую кулачком ручку с
внушительного размером перстнем на среднем
пальце и кольцом на указательном, взирала
из верхнего правого угла, как из бездны.
-
Типографский брак, – объяснили мне, не
уточнив, правда, сколько такого «брака» в 300-стах
экземплярах «Литературного Омска», а я
подумал: «Знак!». И бумага иногда не терпит
графоманов, отягощённых и плагиаторством. О
чём мне и стали почти тотчас названивать «шизофреники»,
имеющие несчастье творить в Омске, а чуть
позже позвонил хороший сибирский поэт и мой
тёзка по имени – Николай Трегубов:
-
Читал? – спросил он глубоко несчастным
голосом.
-
Как можно прочесть то, чего нет? – удивился
я, думая, что Николай Михайлович спрашивает
о странице, отторгнувшей текст Тверской.
- Да
я о Безденежных, – почти плача, уточнил
Николай Михайлович. – Ты что, не читал её
подборку «Повод для песни»?
-
Коля, ты ведь знаешь: я не
только не читаю, но и никогда не смотрю
написанное Мариной, – напомнил я Трегубову
всем в Омске известное, поскольку поэты и
поэтессы, уличённые в плагиате, для меня
перестают существовать. О плагиаторше
Марине Безденежных, бесцеремонно
обобравшей Есенина и Маяковского, я
писал в реплике «Плагиата грозди» ещё в
2000 году в «Литературной России» (№47 за 24
ноября), а пятилетие спустя эта публикация
послужила примером плагиата в книге «Мастерская
творчества», изданной в Екатеринбурге,
цитирую:
«Плагиаторы
очень любят ссылаться на свое незнание
первоисточников. В том смысле, что писали,
мол, сами, а про Пушкина и не слыхали. И очень
не любят, когда их хватают за руку.
Вот,
например, Николай Березовский в газете «Литературная
Россия» разбирает случаи плагиата в стихах
омички М. Безденежных.
«Поглянулась
ей строка из поэмы В. Маяковского «Во весь
голос», в которой трибун «себя смирял,
становясь на горло собственной песне», она
её и приватизировала, чуть-чуть видоизменив:
«Мне ведь, и правда, неплохо стоится на
горле собственной песни...». Всплыл в памяти
Есенин, она и его использовала, не стесняясь
откровенной кальки: «Ни о чём уже не жалею, /
Ничего уже не боюсь...». …И вновь Есенин,
несколько, выражусь так, модернизированный:
«Я не зову, не плачу, не учу...». У Сергея
Александровича, напомню: «Не жалею, не зову,
не плачу...».
Правда,
к плагиаторам, которые про
Пушкина и не слыхали, Безденежных не
отнесёшь, поскольку она не только член
Союза писателей России, но и кандидат
филологических наук, докторант Омского
педагогического государственного
университета, а ещё заведующая кафедрой
лингвистического образования БОУ ДПО «ИРООО»
(«Институт развития образования Омской
области») и руководитель областного
литературного объединения. Учёную степень
я и обыграл в пародии на её стихотворение с
уворованными из классиков строчками:
"Поэт"
филологических наук,
Поэтов русских обобравши колос,
То Маяковским врежет во весь голос,
То, как Есенин, зарыдает вдруг.
Вот почему сужаются
зрачки
И, ошалев, трепещут хищно ноздри:
Ведь набегают строчки, как очки,
И книжки спеют — плагиата грозди!
И с
той поры заглянул в её «творчество» лишь
однажды, когда представлял в судах Омска
интересы архангелогородской писательницы
Ксении Павловны Волковой, с одной из книг
которой собрат
Марины Александровны по бесстыдному перу
Сергей Прокопьев стачал рассказик «Кукушкины
башмачки», опубликованный в журнале «Москва».
Безденежных, воспользовавшись свом
служебным положением, представила тогда в
суд ужасающую своей безграмотностью и
некомпетентностью якобы официальную
бумагу – «экспертное заключение», в
котором пыталась обелить плагиатора (смотрите
«Дело о пегасике, или Знает
кошка, чьё мясо съела» в «Журнале
литературной критики и словесности» №4, 2010).
Так что я не лукавил, ответив Трегубову, что
никогда даже и не смотрю вирши за её
подписью.
– А
всё же прочти. Самое начало. – И Николай
Михайлович положил трубку.
И я
на 14-й странице «Литературного Омска»
прочёл под тремя звёздочками два
четверостишья, открывающие подборку
стихотворений Марины Безденежных, цитирую:
Снова
тяжкий и сладостный
маятник,
Прежних
мыслей и чувств перепад…
Узнаю
тебя, жизнь, принимаю!
Вот
и нам уголёк перепал…
Ужасаюсь,
смущаюсь и…делаю,
Чтобы
по мановенью руки
Одичавшие
душу и тело
Разогнать
до любви и строки…
Да
уж, и вправду, «перепал уголёк»!
От
Александра Александровича Блока, из его
знаменитого стихотворения «Принимаю»:
О,
весна без конца и без краю!
Без
конца и без краю мечта!
Узнаю
тебя, жизнь! Принимаю!
И
приветствую звоном щита!
Принимаю
тебя, неудача,
И
удача, тебе мой привет!
В
заколдованной области плача,
В
тайне смеха – позорного нет!
Принимаю
бессонные споры,
Утро
в завесах тёмных окна,
Чтоб
мои воспалённые взоры
Раздражала,
пьянила весна!
Принимаю
пустынные веси
И
колодцы земных городов!
Осветлённый
простор поднебесий
И
томления рабских трудов…
И
встречаю тебя у порога –
С
буйным ветром в змеиных кудрях,
С
неразгаданным именем Бога
На
холодных и сжатых губах…
Перед
этой враждующей встречей
Никогда
я не брошу щита.
Никогда
не откроешь ты плечи…
Но
над нами – хмельная мечта…
И
смотрю, и вражду измеряю,
Ненавидя,
кляня и любя:
За
мученья, за гибель – я знаю –
Всё
равно – принимаю тебя!
О
несомненном синтаксическом (а синтаксис,
если просто и кратко, – это порядок слов в
предложении) присвоении Мариной
Безденежных блоковской строчки
«Узнаю тебя, жизнь!
Принимаю!» и говорить не стоит. И чуть-чуть
изменённая пунктуация не прикрывает, как
щитом, плагиаторшу, напротив, только
подтверждает, что она «слыхала»
Блока. За что волею свыше, похоже, и
наказывает сама себя следующей строчкой: «Вот
и нам уголёк перепал…», – невольно, но
фактически признаваясь в литературном
воровстве. А что не обожглась её душа об
этот «уголёк», так это свидетельствует лишь
об одном – отсутствии оной. Спалила,
очевидно, «поэт филологических наук» свою
поэтическую душу более ранними кражами из
кладезя сокровищ русской поэзии, и теперь
напропалую чешет из классики – если не
копируя буквально строчки, то косноязычно
переделывая их на свой лад, что очевидно из
второй строфы её «стихотворения» под
звёздочками. У Блока, сравните, – «И
смотрю, и вражду измеряю», – а у
Безденежных: «Ужасаюсь,
смущаюсь и…делаю». Отображение – как в
кривом зеркале. Передирая великого
русского поэта, одичавшая
и телом так и не осознала, что его «Принимаю»
– это утверждение жизни и вызов смерти, а не
«разгон» до известно
какой «любви». Чужие стихи для неё лишь
повод для упражнений в графоманстве,
обильно сдобренными почти дословными или
худо замаскированными заимствованиями, а
самое очевидное из них, почему-то не
услышанное позвонившим мне и очень чутким
на поэтическое слово Николаем Трегубовым,
не только из Блока – и Николай Разумов,
трагически погибший в 1982 году, не остался
без её внимания. У Разумова ладное с
простецким «нету»,
особенно подчёркивающим его тоскливое
одиночество:
Спокоен
бесконечный путь.
Никто
не кинется с приветом.
Сейчас
бы к другу заглянуть,
А
друга не было и нету…
У
Безденежных, опять же, извините за повтор,
косноязычное и невразумительное, но с уже
нормированным в русской стилистике «нет»
– учёная, как-никак:
Шире
круг! Телефон, интернет…
Можно
белыми быть и пушистыми.
А
друзей-то, по правде, и нет.
Просто
званье даётся пожизненно…
И не
случайно подборка Марины Безденежных в «Литературном
Омске» так красноречиво и, наверное, опять
же велением свыше озаглавлена – «Повод для
песни». Я прямо-таки вижу её читающей стихи
известных и не очень поэтов, а затем «перепевающей»
их на свой взгляд и манер
в якобы собственные. И Блока вижу,
наверняка бы воскликнувшего,
перевернувшись в гробу, узрей он этот
журнальчик: «Изыди!». Да не «перепал» и, к
счастью, никогда не «перепадёт» ему такой «уголёк»,
именуемый «Литературным Омском», от
напечатанного в котором у вменяемого
читателя, неравнодушного к поэзии,
расширяются зрачки. И не только от
перелицовок докторанта. Здесь в тему и бред
Валентины Ерофеевой-Тверской, тоже
помеченный, как и у её подруги, тремя
звёздочками на полосе кастрированного
разворота, цитирую:
О
чём бы нам ни
говорить,
Чего
бы вьюга ни сулила,
Я
дверь внезапную открыла,
Уже
не в силах затворить.
И
расширяются зрачки,
Внимая
смыслу тихой речи.
На
русском говорю наречье, –
Что
недосказано, прочти
В
тугом сплетенье междометий.
Губ
опустились уголки –
Взметнулись
две твоих руки,
Что
мне дороже всех на свете.
О,
эти ветви белых рук –
Твоих
негодований всплески.
Задёрну
в спальне занавески,
Чтоб
страстью исцелить недуг.
Да
уж, на этаком «русском
наречье» можно балаболить
километрами, и этот недуг – страсть к
графоманству – не исцелить и в спальне даже
при раздёрнутых занавесках. Но я
процитировал сие только ради одной строчки
– «И расширяются зрачки». Очень уж она
созвучна, пусть и в обратном значении,
строчке из выше упомянутого, но не
процитированного «стихотворения» Марины
Безденежных. Сравните:
Осень.
Осенью я шалею…
И,
пройдя через светлую грусть,
Ни
о чём уже не жалею,
Ничего
уже не боюсь…
Просыпается
память предков,
Если
вижу костёр… И в нём
Мне
горящая кажется ветка
Первым
в мире добытым огнём.
И
трепещут, вздыхая, ноздри,
И
сужаются хищно зрачки…
И
как будто ничто не поздно,
И
как будто не страшно… Почти.
А
мне вот страшно – не «как
будто» и без «почти».
Как и от «стихотворения»
под фамильярным заголовком «Володя»
Татьяны Четвериковой, тоже, как Тверская и
Безденежных, входящей в редакционный совет
«Литературного Омска». А ещё, как и они,
склонной к плагиату (смотрите «О любовях и
сиренях». «Литературная Россия». №25. 23. 06. 2000
год). Это прямо-таки навет, напрочь лишённый
поэтичности. В нём почивший недавно поэт
Владимир Макаров «мотает
русой своею башкой», «горькую
пьёт, не ладит с женой», хотя прожил с
Людмилой Борисовной душа в душу чуть ли не
полвека, «ваньку
валяет», поскольку он «заразился
неверьем и скукой», а ещё его, «как
видно, российская лень одолела». И,
конечно же, не обошлось и без зрачков… Тьфу
ты, на это раз – глаз: «Глаза
голубые глядят полупьяно, /А те, что всегда и
во всём без изъяна, / О нём говорят: –
Некультурный какой!».
Такое
– и об известном сибирском поэте,
проявившем себя не только в поэзии, но и в
медицине, писавшем до последнего дня своей
жизни, жизнелюбе, а потому оптимисте,
культура которого не ограничивалась
поэтическим пространством и медицинской
этикой. Крестьянин по рождению, Владимир
Александрович был широко и глубоко
образованным человеком, любил классическую
музыку, посвятив немало своих стихотворных
и прозаических произведений музыке и
великим музыкантам, а если и снимал порой
стресс извечным на Руси способом, то
проявлял свою «некультурность» множеством
народных и на стихи хороших русских поэтов песен.
Под собственный аккомпанемент, между
прочим, на гармони. И это его слова, а не перепавшие,
как уголёк, из чужих
книг:
Сколько
новых забот
В
народившемся дне!
Так
и время пройдёт,
Что
отпущено мне…
И
душа не страшится
Работы
любой,
Только
б радость доставить
Живущим
с тобой.
Нестерпимо
–
бесследно
растаять во мгле…
Если
б песню оставить
На
русской земле…
Свою
песню, пусть и недопетую, Владимир Макаров
на русской земле оставил. Теперь на его
родине в селе Большеречье Омской области
есть и библиотека его имени.
Имени
поэта, сказавшего о поэзии:
Моя
любовь,
Моя
надежда,
Мой
хлеб
И
мой стакан вина!
Здесь и поставлю точку, чтобы перестали «расширяться зрачки» от «перепавших угольков» в «Литературном Омске».
Критика и публицистика@ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ И СЛОВЕСНОСТИ, №6 (июнь) 2011.
Послать рукопись, сообщение, комментарий
