Блоги писателя А.Углицких:
Николай Березовский (Омск).
Писатель,
поэт, литературный критик.
НА
ДЕРЕВНЕ НЕ ЗАЖГУТ
ОГНЯ
Много
лет назад, отчаявшись избавиться от
воспоминания, преследующего меня с 1982 года
и стыдного моего душе, я напросился на приём
к знакомому психоаналитику.
-
Нет больше мочи терпеть, Сергей
Владимирович, – открыл я ему как на духу
свою беду. – Обознаюсь часто, принимая кого-нибудь
в толпе за Колю Разумова, только на него
похожего, да и то издали. И обрадуюсь,
обознавшись: сейчас-то и отдаст мне тёзка
зажиленный им червонец, хотя и деньги-то
давно другие, как и наша страна. А после
места не нахожу: надо же, Разумов давно в
мире ином, только приятное и хорошее о нём
бы вспоминать, а я на каком-то пустячном
должке зациклился…
Не
чуждый поэзии, психоаналитик знал и Николая
Разумова, и его творчество, и о наших с ним
приятельских отношениях. И дал такой совет:
-
Не забирай в голову, – разъяснив: – Ничего
стыдного в твоём зацикливании нет. Ты
ведь не хоронил Разумова, не видел его в
гробу, почему подсознательно и не веришь в
его гибель. И деньги, не отданные им, как
связывающее вас звено, как надежда для тебя,
что ты не обманываешься в том, что Николай
жив и когда-то вдруг объявится хотя бы под
предлогом вернуть долг. Это вроде соломинки,
за какую хватается утопающий, понимая, что
соломинка его не спасёт…Прости, Господи, за
не к месту сказанное! – тут же повинился
Сергей Владимирович, потому что могилой
Разумова стал Иртыш…
Я
хочу, чтобы в
тревожный вечер
Над
густой осеннею рекой
Кто-то
долго с берега навстречу
Мне
махал приветливо рукой.
Теплоход
холодною щекою
Прикоснётся
к смоляной барже,
И
тревоги ломкою шугою
Вдруг
растают тихо на душе.
Я
пойду по берегу, на свете
Не
запомнив радости другой,
И
спрошу у встречного: «Ответьте:
это вы махали мне рукой?».
Это
стихотворение-предчувствие с предвиденьем
баржи Николай написал задолго до гибели. А
десять рублей он одолжил у меня за год до
неё, когда мы вместе служили в рекламном
агентстве "Радуга", разместившимся в
подвальных помещениях под
продовольственным магазином "Восход",
известном каждому омичу внушительными
своими размерами. Магазин и сейчас на
прежнем месте, в отличие от давно и тихо
почившего рекламного агентства, только
теперь от его общей торговой площади
отсечён вино-водочный
отдел, заимевший индивидуальный вход-выход.
В прежний, открытый взгляду на все четыре
стороны, мы частенько заглядывали с
Разумовым и посреди рабочего дня. На что
рекламный наш начальник Борис Павлович
Курносов, нечастые встречи с которым в
радость мне и сегодня, смотрел сквозь
пальцы, считая, наверное, пристрастие к
алкоголю непреложной особенностью
творческих людей. Он и сам был и остаётся
творческой личностью, достигнув немалых
высот в фотоискусстве, с которым странным
образом сочетался талант
предпринимательства, расцвётший в нём в
пресловутую перестройку.
Впрочем,
это тема отдельного разговора, а я и Разумов
были в первую очередь довольны
свободой и независимостью в агентстве,
необременительными обязанностями,
близостью подвала к мастерским Омской
организации Союза художников России и к
дому «короля писателей» Антона Сорокина на
улице Лермонтова, где тоже обитали
и продолжают обитать мастера кисти и
цвета. Здесь Разумова привечали с особенной
нежностью, и тонкий
и очень лиричный в своём творчестве
живописец Владимир Бичевой, недавно
почивший, царствие ему небесное, был,
пожалуй, единственным настоящим его другом.
Когда же мы гнали рекламные тексты в прозе и
стихах для местных газет, радио и
телевидения, то частенько отрывались на
восхождения из тёплого подвала в магазин
наверху. Редко вместе, а чаще по очереди. "По
очереди" предпочитал Николай, вызываясь
быть гонцом и не в свой черёд. Это давало ему
моральное право прикарманивать сдачу. Мой тёзка, что
скрывать, был скуповат и прижимист. Но не от
приобретённой жадности, а по природной
крестьянской сути. Крестьянину на Руси
всегда жилось тяжко, и боязнь "чёрного
дня" запрограммировалась в генах
поколений, а Разумов был исконно
крестьянский корней. Его детство,
отрочество и юность прошли в близкой к
Омску деревушке Ростовка
даже не в бедности, а в нищете:
В
пятнадцать лет я понял толк труда.
И
потому, как был заправский пахарь,
Мечтал
о том – вот кончится страда,
Куплю штаны и белую рубаху…
Обновы,
увы, были редки и в городской его жизни даже
в довольно зрелые годы. Однажды Николай
покупал ботинки, и мы объездили с ним чуть
ли не все универмаги Омска, хотя выбор обуви
в них был одним и тем же, точно под
копирку. Но Разумову хотелось купить что-нибудь
оригинальное и подешевле. Тогда он в
очередной раз "завязал", и
приобретение ботинок, похоже, связывал с
началом новой – трезвой – жизни. Наконец
покупка свершилась – ширпотребовская,
конечно, но поглянувшаяся Николаю
минимальной ценой. Он тотчас в ботинки и
обулся, сунув старые и изношенные донельзя
в обувную коробку, и прямо-таки не шёл, а
плыл в обнове, не отрывая от неё глаз.
Счастливый, как мальчишка. А на другой день
я встретил его у художников. Тёзка был пьян
и скорбен.
-
Вчера вот с тобой не обмыли приобретение, а
теперь замывать его приходится, – горько
сказал он.
-
Как "замывать"? – не понял я.
-
Обыкновенно – водкой, – всхлипнул он и
вытянул, сидя на стуле, длинные свои ноги.
Носки вчера ещё блестящих ботинок были
грубо ободраны. – Засмотрелся, – почти
заплакал Разумов, – и споткнулся о бордюр.
Вот и приходится травму замывать…
Единственная
роскошная вещь, запомнившаяся мне на
Разумове, – это его
шуба. В шубе, и без того не обиженный ростом,
он казался особенно огромным и
внушительным, как боярин из времён Ивана
Грозного. И явление Разумова в шубе на
омских улицах ошеломляло и изумляло
прохожих, раскрывающих от удивления и
восхищения рты. А Разумов шествовал,
возвышаясь над всеми, будто не замечая
эффекта, им производимого, и из-под
распахнутых пол шубы шибал такой жар, что
таял снег, а я ощущал этот жар метров за пять
от Николая. А когда он обхватывал, радуясь
встрече, в свои объятия – точно в парной
оказывался.
В
парилку, без преувеличения, одномоментно
преображался и кабинет ответственного
секретаря Омского отделения Союза
писателей СССР Леонида Иванова, когда в
него вваливался Разумов, чтобы
поздороваться с начальником
немногочисленных в ту пору омских
писателей. Он так и не дождался заветного
писательского билета, хотя Леонид Иванович,
в ту пору известный очеркист, печатавшийся
даже в «Новом мире», благоволил к парню с
крестьянской родословной, прощая ему
пьяные закидоны, а иногда даже одаривал его
несколькими рублями на поправку здоровья.
Николай вваливался в кабинет, и вырезанная
из цельного и отполированного до черноты
куска малахита пепельница-композиция на
середине огромного вытянутого стола для
заседаний, казалось, оживала.
Позолоченная ящерка на плоскости у
впадины в собственно пепельницу, чудилось,
ощеривалась, вздёрнув змеевидную головку, а
собака с другой к ней стороны, прежде вроде
бы равнодушно стерегущая, чтобы в
пепельницу не стряхивали пепел и не давили
в ней окурки, будто почуяв опасность,
напрягалась и прижимала
уши, как это делают собаки, соображая,
броситься им наутёк или навстречу
опасности в боевом прыжке…
-
Батя сшил, – объяснял Николай
любопытным происхождение шубы,
умалчивая о судьбе собак, шкуры которых на
шубу и пошли. Но его глаза выдавали
страдание: помимо официального, Николай
проходил и народный курс лечения
туберкулёза – собачьим жиром. И я
догадываюсь, что он хотел сказать в
стихотворении «Хромая собака»:
Этот
пёс накормлен и ухожен,
Он
задумчив, гладок, невысок.
Толстой
лапой в сыромятной коже
Он
не наступает на песок.
Инвалид
квартирного уюта,
Бобке
деревенскому родня,
Каждый
раз при встрече почему-то
Он
с презреньем смотрит на меня.
Вот
пройдёт по берегу, хромая,
Где
брожу я третий год подряд,
И
посмотрит жутко.
Понимаю, что обозначает этот
взгляд…
И
когда я сегодня слышу, что Россия доведена
нынче до эпидемии чахотки, якобы изжитой в
СССР, я вспоминаю не только Разумова, но и
других омских поэтов, начиная с Аркадия
Кутилова, страдающих и тогда этим страшным
недугом. И молочных рек с кисельными
берегами не было не в столь давнем нашем
прошлом. Разумов, казалось, зарабатывал по
тем временам неплохо, но жил, обременённый
семьёй, как и большинство советских людей –
от зарплаты до зарплаты, какую, насколько
мне известно, до копейки отдавал жене.
Выпивал же на чужие или тратя
заначку – гонорары за стихи и
корреспонденции в местных газетах, а в
стихах признавался:
Я
мечтаю давно
О
какой-то угрюмой сторожке
В
незнакомом краю,
Далеко-далеко
от людей.
К
ней ведёт сквозь леса
Позабытая
всеми дорожка.
Я
в сторожке один –
Ни
жены, ни вина, ни друзей.
У
окна в два стекла
Стол,
засыпанный хлебною крошкой,
Печь-буржуйка
гудит
У
обитой кошмою двери.
В
тёплых белых пимах
Я,
согнувшись, хожу по сторожке,
Папиросу
курю.
За
стеною свистят снегири.
Мне
теперь не до них,
Пусть
поют над поляною снежной,
Я
им зёрен насыпал
В
кормушку у крепкой стрехи.
О
добре и тепле,
И
о людях хороших, конечно,
Я
спокойно пишу
В
этой тёплой сторожке стихи.
День
тихонько прошёл,
За
окошком нахмурился вечер,
Выстывает
печурка,
А
я не припас бересты.
Зажигаю
свечу,
Чёрной
шубою кутаю плечи…
Кто-то
стукнул в окно –
И
испуганно прыгнул в кусты.
Подступает
к душе
Тихим
холодом
Миг
одиночества,
За
сторожкой вокруг
Сотни
вёрст тишина-тишина.
Я
стихи написал,
Мне
вернуться к друзьям очень хочется,
Постучаться
домой,
Выпить
добрую стопку вина.
Одно
время Разумов работал литературным
сотрудником в газете Иртышского речного
пароходства "Речник Иртыша", и очень
любил командировки, и чем более длительные
и более дальние, тем лучше, поскольку и
командировочных целковых оказывалось
тогда в кармане погуще. И все они уходили на
спиртное, а домом и столом служили ему суда
пароходства, команды которых любили и
всегда привечали корреспондента-поэта, а
ещё и художника – Николай неплохо рисовал,
как и Кутилов, вольной жизни которого он
завидовал, но не решался в неё броситься.
Моментальный
рисунок Н. Разумова приятеля – художника
Омского речного пароходства Геннадия
Мищенко.
А
к речникам Разумов относился с
благоговением. Сидишь, бывало, с ним на
берегу Иртыша, а мимо ползёт буксир или
пыхтит теплоход. Разумов, поднявшись во
весь рост, да ещё на носочки привстав,
кричит, размахивая руками:
-
Эй, на борту! Ваня, Петя, Толя! – если просто
матросам. – Иван Иванович, Семён Михайлович!
– если штурманам или капитанам. И ему
отвечают в жестяной рупор – мегафоны тогда
были ещё редки: – Коля, Николай, Николай
Павлович! Давай к нам!..
И
иногда за Разумовым спускали лодку или
шлюпку, а то и катер.
Отчества,
одинаковые у Разумова и Кутилова, порой
наводили Николая на размышления.
-
Слушай, – спрашивал он меня, – а чего это у
нас с Аркашей отчество одно и то же? Отцы-то
разные, и жили друг от друга за тридевять
земель, а оба Павловичи, да к тому же поэты.
Так не бывает, если никакой связи между нами
нет.
-
Связь есть, – отвечал я.
-
Какая? – приоткрывал он рот.
-
Души у вас родственные, вот какая…
-
Ну, может и так, – не спорил он, – а всё-таки
надо же – имена разные, как и фамилии, а
отчества, как под копирку. Хоть объединяй
нам наши фамилии. Разумов-Кутилов, –
объединял он тут же себя с Аркадием, пробуя
двойную фамилию на произношение и слух. –
Или Кутилов-Разумов? Нет,
– расстраивался, – звучит, но как в
насмешку. Разумных кутил не бывает…А вот
если мою фамилию с твоей объединить, –
тормошил он меня, – складно получается.
-
Да у тебя собственная прекрасная, – смеялся
я, понимая теперь, что Разумов, затевая
такие разговоры, хотел услышать, что он, как
поэт, одарённее Кутилова, к творчеству
которого испытывал зависть. Аркадий был
единственным из пишущих в Омске, кто
пробуждал в Николае такое чувство. Всех
других, кто писал стихи в условном кругу его
ровесников, он считал ниже себя по таланту,
а равным своему признавал разве что нашего
общего тёзку – поэта Николая Трегубова. Но
сравнивать степени одарённости Кутилова и
Разумова невозможно и сейчас, когда обоих
давно нет в живых, – они просто очень разные…
Познакомился
же я с Разумовым в конце шестидесятых, как и
с Кутиловым, годов, когда он служил
корреспондентом в газете "Призыв"
Омского района Омской области. Омский район
пригородный, окружает город кольцом, почему
редакция газеты была в Омске. А её школу,
между прочим, прошли многие омские писатели,
в том числе и я, и "Призыв", выражаясь
тогдашним слогом, можно считать кузницей
писательских кадров Омска. Это было,
пожалуй, самое либеральное печатное
издание того времени с ежемесячными
литературными страницами и обязательными
отдельными публикациями из номера в номер
стихов и прозы. Впрочем, и "Речник Иртыша"
не чуждался литературы. Самым же уютным
местом в "Призыве" была
фотолаборатория. Разумов владел и
фотоделом, и в его фотозакуток начальство
совало нос редко, зная, что всё равно
не застукать подчинённых за бутылкой:
снимки в проявке – дежурный ответ на
требование открыть дверь.
Спиртное
по поводу и без повода – обыденность той
поры. В литературной среде и сейчас выпить
не дураки, а тогда выпивка была вроде
отдушины, когда только и можно поговорить
по душам. Однако действительно одарённые,
как Николай Разумов, пили от безысходности:
А
жизнь ни коротко, ни длинно
Проходит.
И конца ей нет.
У
музыкального трамплина
Мы
встретимся через пятнадцать лет.
И
будет на двоих нам сотня,
И
по полста на одного.
Ну,
а пока, ну, а сегодня –
Ни лет, ни славы – ничего.
«Музыкальный
трамплин» – так называют в Омске здание
Музыкального театра, по задумке
архитектора выстроенного в виде трамплина.
А пятьдесят лет Разумову исполнилось бы в
1996 году. Погиб он, напомню, в 1982. И эти две эти
печальные строфы написаны им накануне
гибельного для него года –
тридцатипятилетним. А он всё ходил в
начинающих поэтах и в членах литературного
объединения при областной писательской
организации, когда посредственности, не
стоящие и подмёток стоптанных его башмаков,
становились членами Союза писателей. А
членство в Союзе давало пусть
относительную, но независимость, в том
числе и материальную. А главное, пишущий без
писательского удостоверения официально
писателем не считался. Я, скажем, с начала
семидесятых печатался в лучших журналах
Советского Союза, но нигде не служил, и меня
буквально преследовал местный участковый
милиционер, грозя посадить за тунеядство:
"Вот будет у тебя бумага с печатью, что ты
писатель, тогда другое дело".
Мурыжили
на этом основании и Разумова, когда он
оставался без работы. А газетная давно
сделалась ему в тягость, хотелось полностью
отдаться, как женщине, поэзии, но "инженеры
человеческих душ", окопавшиеся в
Омской писательской организации, держали
против Николая, как и против многих других,
глухую оборону – им был опасен талантливый
конкурент. Это сейчас, когда исчезла
кормушка, "в
писатели" принимают десятками, почему
их, несчастных, в Омске теперь под сотню, да
толку вот от них мало…Но со стороны с
Разумовым всё обстояло вроде бы
благополучно: его отечески похваливали,
сулили протекции и рекомендации, однажды –
в 1975 году – послали даже в Москву на VI
Всесоюзное
совещание молодых писателей, и все, если
судить по нынешним воспоминаниям тогдашней
литературной тусовки, были Николаю
близкими друзьями, в коих и он души не чаял.
Та же, что и с Аркадием Кутиловым, история.
Нет, большинство из "друзей" были
просто собутыльниками. Николай был
трагически одинок, да и город, понимал я уже
тогда, так и остался ему чужд:
Куда
я и зачем иду
Сквозь
эти тёмные кварталы?
В
душе на радость и беду
Былой
усталости не стало.
Спокоен
бесконечный путь.
Никто
не кинется с приветом.
Сейчас
бы к другу заглянуть,
А
друга не было и нету.
Здесь
где-то женщина живёт,
Но
позабылись дом и двери,
Она
давно меня не ждёт,
Она
давно в меня не верит.
Ночь.
Город. Я совсем один.
Холодный
свет. Озноб и слякоть.
Никто
не скажет:
-
Гражданин,
Зачем
вы так?
Не надо плакать…
-
Ты мужик, уезжай в деревню, – советовал я
ему, и как-то напомнил его же стихотворение,
посвящённое Тимофею Белозёрову:
Эй!
Родные мои веси,
Сумрачный
простор.
Кружева
мороз повесил
На
отцовый двор.
Детства
милые приметы,
Утро
доброты,
Сколько
правды, сколько света,
Сколько
высоты!
Помню
я всё то, что было –
Памятью
не груб.
Слово
гладкое – кобыла,
Тёплое
– тулуп.
Не
забуду в старом доме
Скрипы
половиц,
Как
летят по полю кони,
Обгоняя
птиц,
Как
тоскуют по заливам
В
небе журавли…
Был
и буду я счастливым
У своей земли.
-
И уеду, – отвечал тёзка, но однажды прочитал
такое стихотворение, позже вошедшее в
посмертную его книгу "Вечернее кочевье",
изданную в 1986 году – спустя четыре года
после гибели:
Теплы
снега заката и покаты,
Ну,
словно хлебы в стонущей печи.
Из-под
берёз, куржавых и косматых,
Текут
теней неслышные ручьи.
Но
подступает медленной тревогой
Последний
всполох прожитого дня.
Темно.
И, кажется, собьюсь с дороги,
А на деревне не зажгут огня.
-
Я как между молотом и наковальней, –
признался он уже прозой.
Вообще-то
на откровения Разумов был так же скуп, как и
на деньги. Но если, загуляв, он уже не
мелочился, готовый заложить и расхожую
последнюю рубаху, то о чём-либо ему дорогом
и близком не проговаривался ни в каких
житейских ситуациях. Почему о личной его
жизни, подразумевая под ней семейную, я
почти ничего не знаю, а что мне известно –
слишком интимно. Но тонкая лирика Разумова
– его душа нараспашку:
За
окошком зима на
полсвета.
Гонит
буря снегов вороха.
У
меня в жизни складного нету –
Только
складные два стиха.
Или,
вот, стихотворение «Черёмуха»:
Черёмуха
у пристани Тевриз
На
берегу, над самою водою,
Облитая
весеннею фатою,
Мне
показалась молодой вдовою,
Она
стоит и тихо смотрит вниз.
Иртыш-бродяга
с половодья пьян,
Идёт
пред нею, рыжий и покатый,
И
хочется ему назваться братом,
Черёмуху
он заберёт когда-то,
И
будет долго белый плыть туман
Над
всей рекой и дикой, и глубокой,
Над пристанью моею одинокой.
Здесь
необходимо заметить, что плечи Разумова
были покатыми, а волосом и даже лицом он был
рыж, как и его Иртыш-бродяга в пору
половодья, а вот Черёмуху
свою он так и не забрал. Или не успел просто,
утянутый в невозвратное иртышскими водами?
Моментальный
портрет
Таисии
Ходыревой – «симпатии» Н. Разумова.
В
одном из стихотворений Николай определил
свою душу, как "невесёлую".
Но эта "невесёлая
душа" веселела, распахиваясь, на Оми и
Иртыше. Коля на берегах этих рек светлел
лицом, становился задумчив и тих даже
пьяным. Он будто уплывал от компании,
забывая подставлять стакан под пустеющую
бутылку, за чем в иных местах следил строго,
чтобы не оказаться обделённым и граммом
спиртного. И однажды признался:
-
Я – как бакен. – Помолчав, уточнил: –
Выброшенный на
берег за ненадобностью…
Этот
поэтический образ – бакен, выброшенный на
берег и уже неинтересный бакенщику, –
застыл в моей памяти. В творчестве Разумова,
однако, он не застолблен. Но есть, осталось
стихотворение Николая, от какого
наворачиваются на глазах слёзы:
Нет,
никуда не убегу,
Куда
б бежать ни собирался.
На
этом омском берегу
Я
с давних детских лет остался.
Пусть
даже высохнет река,
И
все моё забудут имя, –
Здесь
вечно будут берега,
Что были до конца моими…
А
ещё Разумов очень маялся, что не хватает ему
грамотёшки, нет высшего образования.
-
Учиться никогда не поздно, – внушал я ему
прописную истину, надеясь, что Николай
осознаёт: искренность чувств в поэзии без
высокой культуры поэта часто ущербна. Но
незадолго до гибели он выразился более
определённо, зачем ему надобно высшее
образование:
-
С дипломом бы я и в редакторы книжного
издательства пролез, и шлёпал бы свои
книжки, как шлёпают их… – перечислил он
фамилии.
Это
была нравственная катастрофа поэта. А
подвели к ней Разумова те, кто закрывал ему
двери в издательства и редакции журналов.
При жизни Разумов только пару раз
публиковался в журналах "Сибирские огни"
и "Сельская молодёжь", да в 1978 году
позволили ему выпустить в коллективной
кассете книжицу "Верю светло". Явно
талантливая, она могла бы послужить ему "пропуском"
в Союз писателей, который бы стал, скажу так,
трамплином для нового взлёта
в его творчестве, но литературная
братия, повторюсь, не терпит тех, кто ярко
одарён, и мытарит одарённых до тех пор, пока
не опустит до своего уровня. Это мир,
разрушающий личность. Сильные духом, как
мои земляки-писатели Пётр Ребрин, Вильям
Озолин и ныне, слава Богу, здравствующий
Александр Плетнёв, противостоят ему до
конца, а слабые спиваются, поглощаются им
или уходят в бесконечность, как Николай
Разумов. А ещё, похоже, он знал, что его
ожидает. Или, как часто случается у хороших
поэтов, предрёк свой исход:
Вы
всё знаете! Я вот не знаю,
Что
случится со мною, когда
Развернётся
по хмурому маю
Половодья
большая вода.
Вас
не тронет бедою стихия.
За
двойными замками квартир
К
непогоде, как прежде, глухие
Вы
не взглянете даже на мир,
Где
под брызгами, ветром и рёвом
Я
на гиблом стою берегу.
Ни
любви не осталось, ни крова,
А
уйти всё равно не могу.
Вы
узнаете, я не узнаю,
Что
случилось со мною, когда
Размахнулась
по хмурому маю
Половодьем большая беда.
На
катере их было трое, и катер, выскочив на
стремнину Иртыша, врезался в баржу. Может
быть, и в смоляную,
как в его давнем стихотворении «Я
хочу, чтобы в тревожный вечер…».
Художника Александра Голубецкого и
управляющего катером Николая Горчакова
Иртыш отдал, а Николай Разумов навсегда
остался в водах реки, на берегу которой он
боялся оказаться ненужным бакеном. И ошибся
он совсем немного – погиб не в мае, а в
последовавшем тотчас за этим весенним
месяцем летом – 2 июня. Тридцати шести лет
от роду. И совсем недавно, поминая его с
Николаем Трегубовым, который старше
Разумова всего на шесть лет, а я младше его
лишь на пятилетку, мы, не сговариваясь и
молча, осознали, что и он мог быть с нами, не
случись того, что с ним случилось. И
также молча Николай Михайлович, сам
некурящий, как и все в его доме, разрешил мне
закурить. Только попросил, отставив стопку:
-
Там, за твоей спиной, сумочка, вроде детской,
что ли… Подай мне.
Я,
обернувшись, взял со стопки книг, чтобы
передать, красную и то ли из тонкого картона,
то ли из плотной бумаги сумочку-пакет с
верёвочными ручками, в каких модно сейчас
преподносить подарки. Она оказалась
неожиданно тяжёлой.
-
Камень, что ли? Или пепельница? – мелькнула
догадка.
И
точно – Трегубов достал из сумочки
пепельницу, в которой я мгновенно признал
ту самую – когда-то украшавшую стол в
кабинете ответственного секретаря Омского
отделения СП СССР. С золотистой ящеркой на
плоскости, но теперь без собаки, стерегущей
непорочность малахитовой поделки с Урала,
преподнесённой омским писателям в 1963 году
– на первую годовщину их организации. Этим
подарком Леонид Иванов, руководивший
организацией со дня её создания почти три
десятилетия, почему-то очень дорожил. И
когда однажды Николай Разумов, любивший
размахивать руками в пылу творческих
споров или чтения стихов, нечаянно
и легко смахнул с поверхности стола дорогой
сердцу очеркиста-руководителя
полуторакилограммовый подарок, и тот,
слетев на пол, разбился на несколько кусков,
всем показалось, что его хватит удар. И
многие тотчас решили, что не быть отныне
виновнику такой утраты даже и членом
литобъединения. Но побагровевший лицом
Леонид Иванович, сначала гневно восставший
из своего кресла, а затем обречённо упавший
в него, не проклял разрушителя. После долгой,
как в заключительной сцене «Ревизора», и
мучительной, наверное, не только для него
одного паузы, он помиловал Николая,
распорядившись каким-то свистящим шёпотом:
-
Чтоб завтра же прибор целёхоньким на столе
стоял…
Не
знаю, как уж собирал прибор
Разумов, каким чудо-клеем крепил
развалившуюся на куски пепельницу, но она
была-таки воссоздана почти в
первоначальном виде, и на другой день
красовалась на прежнем месте. Потом, после
кончины Леонида Иванова, заагонизировала и
созданная им писательская организация.
Агония началась с разрушения Бюро по
пропаганде художественной литературы,
руководитель которого оказался затем в
Москве, открыв успешный книжный бизнес.
Помещения в роскошном особняке конца XIX
– начала XX
веков по улице
Коммунистической, 22, сдавались в аренду
торгашам-проходимцам, которые, думалось
тогда, и прихватизировали сначала по малости
кое-что из его стен и со стен. Обо всём этом я
немало писал в «Литературной России» после
развала Советского Союза и в нынешние «нулевые»
годы. В итоге омские писатели и вовсе
оказались на улице.
И
вдруг, через столько-то лет,
телепортировалась в настоящее пепельница-композиция,
пусть и оставив в минувшем собаку. Я даже
потрогал боковую её грань с отбитым от неё
другом человека неведомой мне породы.
-
Откуда она у тебя, Коля? – уставился я на
Трегубова.
-
На моё семидесятилетие, какое нынче в музее
имени Достоевского юбилеили, «пятая в
кресле» подарила, – ответил он.
«Пятой
в кресле» омские писатели называют
сегодняшнего председателя правления
Омской областной общественной
писательской организации СП России. Так она
повеличала себя в интервью одному из
местных печатных изданий, отвечая на вопрос,
цитирую, «как
становятся председателем Омского
отделения Союза писателей России»: «За
45 лет у нас было не так много председателей:
Леонид Иванов, Валерий Мурзаков, Татьяна
Четверикова, очень недолго передо мной был
Павел Брычков. Я получаюсь пятой в этом
кресле…».
-
А у неё-то как пепельница оказалась? –
удивился я.
-
А вот этого я не знаю, – был ответ. А я
подумал, что, может, и мне когда подарят что-нибудь
из собственности, занесённой в реестр
имущества когда-то не общественной
писательской организации. Скажем, огромный
бильярдный стол, стоявший в цокольном зале
писательского особняка, а потом вдруг
таинственно пропавший, пусть и без
принадлежностей для игры. Мы любили с
Разумов гонять шары по его зелёному
суконному полю…
- Помянем Колю третьей
стопкой, – отвлёк меня от воспоминаний
Трегубов. И мы вновь и молча, как и
полагается по русскому обычаю, помянули
нашего тёзку. А потом Николай-старший
прочитал свой «Триптих», посвящённый
памяти друга, вторая часть которого
начинается разговором, услышанным автором
в автобусе 3 июня 1982 года – на второй день
после гибели Разумова:
–
Еду вчера, а тополь как ахнет!.. Батюшки-святы,
дорогу загородил! А пуху, пуху-то…
А
ещё есть в триптихе такая строчка: «Похоронен
ты условно здесь», – потому что на
кладбище родной Николаю Разумову Ростовки
под Омском поздней осенью 1982 года был
поставлен символический памятник поэту,
уплывшему от любивших его в невозвратное и
для всех неведомое:
Молодое,
ладное, хмельное
Это
лето – летушком зову.
Словно
я над тёплою волною
Далеко
и медленно плыву.
Мне
не надо крыльев для полёта.
Проплывая
в солнечном тепле,
Лишь
окликнуть хочется кого-то,
И
сказать, что лето на земле.
Омск, 1999-2011 годы.
Критика и публицистика@ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ И СЛОВЕСНОСТИ, №5 (май) 2011.
Послать рукопись, сообщение, комментарий
