Блоги писателя А.Углицких:
Наталия
ЗАКИРОВА (Глазов, Удмуртия)
«Глазовский цикл» В.Г. Короленко: парадоксы и закономерности (исследовательская альтернатива)
Прошлое не прошло: оно как-то
продолжается и действует… П. Флоренский
«Понятие Родины и патриотическое сознание немыслимости существования вне ее формируются в каждом из нас при внутренней потребности жить ощущением кровной связи со своим краем, городом, селом, деревней. Закономерности, логика и специфика исторического развития остаются пустыми абстракциями, если мы не увидим их конкретного проявления в событиях, фактах истории, близких нам и представляющих для нас непосредственный интерес. Для глазовчан и - шире – жителей Удмуртии одним из таких событий является пребывание В.Г. Короленко в глазовской ссылке с 3 июня по 25 октября 1879 года», [1]- справедливо утверждал А.Г. Татаринцев.
Для
этого ученого никогда не вставал вопрос о
целесообразности и актуальности
глазовского наследия для нас, о проявлении
в нем регионального компонента,
образовательного и воспитательного
потенциала. Интуитивно и по-житейски просто
это поняли и поддержали руководители
городских предприятий и организаций
разного ранга, принявшие участие в
поддержке проекта по изданию
иллюстрированных короленковских текстов о
Глазове на русском и удмуртском языках [2].
В
состав «глазовского цикла» в наследии
Короленко входят
-странички
записной книжки 1879 года;
-
письма к родным и знакомым;
-
обращения В.Г. Короленко: к вятскому
губернатору с жалобой на исправника Л.С.
Петрова и к министру внутренних дел на
вятскую администрацию;
-
«жалобные» письма к начальству,
оформленные В.Г. Короленко от лица
неграмотных крестьян и «глазовцев»;
-
ответ начинающего писателя на
критическую статью Буренина об «Эпизодах
из жизни писателя» [3];
-
художественные произведения;
-
многочисленные автобиографии, в
которых непременно фигурирует Глазов;
-
незаконченные наброски;
-
рисунки.
Корпус художественных текстов о Глазове включает в себя очерки «Собор с зароком», «Ненастоящий город», повесть «Глушь» и автобиографический роман «История моего современника» (т. 2.ч.5. «Ссыльные скитания»). Весь этот, пестрый в жанровом отношении и созданный в широком временном диапазоне (от 1879 до 1920 г.) материал, никогда самим автором специально не циклизировался. Однако различные «оговорки», точнее его «отсылки», например, читателя художественной автобиографии к ранее написанному очерку «Ненастоящий город», повторяемость событий, фактов, лиц, сохранение в этих текстах особой этнокультурной и исторической ауры, фактуры времени и места и поразительная верность городу - сфинксу, пронесенная через десятилетия, позволяет воспринимать эту часть творений писателя как особый «глазовский цикл» в контексте более широкого «вятского» (наряду с «украинским», «сибирским», «волжским»).
Самыми
важными его циклообразующими признаками
можно считать метаобраз «ненастоящего
города», восприятие его в аспекте проблемы
провинциализма, сохранение бикультурной
атмосферы текста, этнографизм,
документализм и публицистичность.
Роль
Глазова в судьбе и творчестве
В.Г. Короленко, как, впрочем, и отношение
к нему в разное время глазовчан, не лишены
парадоксов, порой доходящих до абсурда.
Так,
В.Г. Короленко был «заочно» осведомлен и о
существовании Глазова до приезда в город,
ведь именно в нем с 9 апреля 1876 по 12 августа
1877 года отбывал ссылку его близкий знакомый
студент Вернер (один из активных участников
«академического инцидента» в Петровской
земледельческой и лесной академии в 1878
году). С отцом глазовчанина А.П. Чарушникова
Петром Петровичем Короленко встречался еще
в Литовском замке в Петербурге, а затем в
Глазове. А еще раньше Глазов – Оков
фигурировал в «Губернских очерках» (1836-1857)
Щедрина, с которым начинающий автор даже
познакомился лично (и, кстати, впоследствии
имел общих знакомых из числа глазовчан). Тем
не менее в письме к родным от 4 июня 1879 года
Короленко сообщал, что у него «представление
о Глазовском уезде смутнее, чем о других
местах по пути…» [4,21]. В очерке «Ненастоящий
город» вообще говорится: «Недели две назад
название этого города было лишь
отвлеченным географическим термином…» [5,58].
Словом, Глазов для В.Г. Кроленко – «таинственный»
и «незнакомый» объект. Секрет Полишинеля.
31
мая 1879 года в письме к В. Григорьеву
Короленко восклицал: «
Хочется, наконец, попасть на место, в
уездный какой-нибудь городишко, лицом к
лицу с действительностью…» [4,19].
И
в первом же его письме из «городишка»
читаем: «А вот и Глазов. Город уездный <…>
Как рады были мы, что наконец добрались до
этого Глазова, что наконец стали лицом к
лицу с действительностью…» [4,22].
Эта
радужность ожиданий только в письмах, а в I
главе написанного вскоре очерка прямо
противоположное в эмоциональном плане
категоричное утверждение: «Я твердо знал,
что не найду здесь своего счастья…» [5,59]. И
все последующее ren de wu
tet-a-tet
с «этим Глазовом» и отражение его в
знаменитом очерке, центральном в
глазовском цикле, пронизано духом
противоречия.
То
Глазов именуется «типичным городком северо-востока»,
«уездным городом Вятской губернии», то
представляется каким-то нонсенсом («городом»
в кавычках, «городом-амфибией»).
Короленко
окрестил Глазов «ненастоящим городом», и
это определение с завидным постоянством
писатель сохраняет во всех трех редакциях
очерка (рукописной – 1879, журнальной – 1881 и
книжной 1914 г.)
Диапазон
значений эпитета «ненастоящий» в очерке
поражает широтой, разнообразием оттенков
семантики и эмоциональной окрашенности. Он
фигурирует в тексте до 38 раз!
Один
из основных его смыслов связан с проблемой
понимания городской среды, с восприятием «целостного
образа» города в аспекте проблемы
провинциализма, активно обсуждавшейся в те
годы. Провинция рисовалась сторонникам
областничества как промежуточная ступень
между городом и деревней, стоящая ближе, чем
столицы, к истокам народной жизни» [6].
Определяя
местонахождения Глазова «во глубине России»
(«городок северо-востока», «уездный город
Вятской губернии», «кружок на карте на
одном из притоков Вятки»), В.Г. Короленко
ставит вопрос о его статусе. С этой целью он
прежде всего сравнивает Глазов со «столицами».
А сближение его с деревней (он именует
Глазов «городом», который «не вполне
отделился от деревни») только подкрепляет
сомнения автора в целесообразности считать
Глазов городом. Его статус как раз и есть «ненастоящий
город»: что-то среднее между городом и
деревней. Здесь эпитет близок по значению к
определению «заштатный» город, то есть не
соответствующий статусу штатного,
подлинного города. А ведь Глазов был
уездным городом! И тем не менее для
Короленко он «неистинный», «недоросший», «недоразвитый»,
«недоделанный», неподлинный
– словом «полу-город» - «город-амфибия».
Незначительность Глазова подкрепляется
эпитетами «маленький», «плохонький» и
словами характеризуется
«городок», «городишко».
А
еще Глазов назван писателем «лишним».
Ссыльный студент в отчаянии: неестественно
и ненормально наказание человека, которому
не было предъявлено никакого реального
обвинения, а при этом он искусственно
вырывался властями из обычного хода жизни и
перебрасывался «на перевоспитание». Куда?
– В глушь, в особую зону, где ущемляют права
человека, где он воспринимается только как
преступник, неблагонадежный… Пафос автора
в том, что не должно быть подобного места,
где жизнь людей – наказание. Это, если
угодно, смягченный вариант будущих «гулагов».
В
подцензурных произведениях писатель не мог
открыто рассуждать по этому поводу, о
глазовских ссыльных и «царском ангеле» -
полицейском исправнике Петрове, о
конфликтах с ним Короленко поведает только
на страницах «Истории моего современника»
(1920). По мнению ссыльного такому городу не
должно быть места на земле, потому Глазов –
«лишний» и «ненастоящий».
Иллюзорность
и призрачность этого «не столь отдаленного
места» выражены в риторическом вопросе: «Как,
в самом деле, он возник и почему существует?»
[5,80]. А в представлениях местных жителей,
рассуждения-мечты, и попытки бежать в «прочие
места», где все настоящее, имеют значение
полумистической Утопии.
Так
«ненастоящий город» оборачивается
метаобразом, символом, проходящим через
весь цикл. При этом он обозначает не только
место, но и обладает временным признаком, то
есть «ненастоящий город» - это одновременно
и пространство, и время (хронотоп).
Действительно,
«ненастоящий» сегодня понимается нами в
том числе и как «несовременный», «прошлый»,
«старый». Именно это значение по особому
выступало для писателя в редакции 1914 года (как
раз в 35-летие глазовской ссылки), ведь город образца 1879
года был для него уже плюсквамперфектом.
В
палитре значений эпитета «ненастоящий»
одно из ведущих мест занимает самооценка
горожан с иронически-пренебрежительной
стилистической окраской. Жители, слобожане
и горожане, кажется, почти методично с «иронией,
которая прямо подавляла своим массовым
единодушием», словно бравируя этим,
характеризуют купцов и давальцев
сапожников и покупателей, заказчиков,
торговцев, ремесло как «ненастоящие».
Именно эта заниженная самооценка,
самообличен, самоирония, присущие коренным
жителям, постепенно убеждают автора в том,
что и сам город «ненастоящий». (Этнографизм
очерка проявляется не только в передаче
особого менталитета аборигенов, но и в
диалектной и просторечной лексике и
грамматических формах вятского говора).
Примечательно,
что Вятский край, как «популярное» место
ссылки вообще как правило изображался в
беллетристике не просто поэтически, а с
подчеркнутым сарказмом. Яркий пример
гиперболизации местных несовершенств,
гипертрофированных безобразий – в «Губернских
очерках» Салтыкова-Щедрина.
Короленко,
следуя традициям Щедрина и Успенского
гиперболизирует многие теневые стороны
жизни Глазова, в угоду навязчивой идейной
установке выявить ее примитивность,
неразвитость, заброшенность, косность и
убогость. Это вполне объяснимо и
с учетом настроения и восприятия места
ссылки политически неблагонадежного,
поднадзорного, вынужденного поселенца,
наделенного юношеским скептицизмом.
При
этом начинающий писатель удержался от
неделикатных определений и топонимов (типа
город Глупов, Растеряева улица), и по
замечанию современного сатирика В.
Максимова: «А он [Короленко] нас, простите,
эпитетом» [7].
Скрытый
ответ на вопрос: «Стоит ли обижаться на
Короленко за этот эпитет?» - можно найти у
Достоевского. Описывая Петербург, писатель
называл его «городом срама»,
потому что он был не для людей, именовал «гнилым,
слизким городом». Этот централист считал,
что Петербург теперь с
Москвой заодно и объяснял: «Да признаюсь, я
и под Москвой-то подразумеваю, говоря
теперь, не столько город, сколько некую
аллергию, так что никакой Казани и
Астрахани обижаться почти совсем не за что»
[8].
Думается,
что и «богоспасенному граду Глазову», как
символу российской провинции и его жителям
на писателя, введшего их в отечественную
литературу, обижаться абсурдно. Тем более,
что он, будучи по сути своей
провинциалистом, задумался о путях выхода
окраин из своего ничтожества.
Парадоксальносью
отмечена рецептура излечения от «ненастоящности».
В разные годы Короленко предлагает прямо
противоположные способы: в 1879 году это –
слияние с деревней, а в 1914 году – «злая доля»
капиталистического пути развития. И здесь
проявление закономерности отражения в
творчестве художника слова его
мировоззрения. А именно вятская ссылка
повлияла на эволюцию социальных воззрений
писателя. «Когда-то, до своей ссылки в
Вятскую губернию, я мечтал вместе с братом и
Григорьевым, что мы все перейдем на
физический труд, чтобы жить общей жизнью с
народом. Теперь, - после того, что я видел в
Глазове, и особенно в Починках, - цельность
этого настроения сильно нарушилась… Я уже
видел и пережил наивно-народнические
настроения» [9], - признавался сам Короленко
в «Истории моего современника».
В
художественной автобиографии Короленко
непосредственно глазовские страницы
представлены достаточно скромно: лишь три
главы V
части «Ссыльные скитания» (II том).
В первой из них описаны наиболее «яркие и
сильные впечатления» подконвойного
путешествия из Москвы в Глазов, упомянув о
котором, автор отсылает читателей к очерку
«Ненастоящий город». В 1918 году, когда
создавалась эта часть «Истории», Короленко
подчеркивал, что в очерке описан «город с
его тогдашними нравами». В последующих
главах автор касается лишь некоторых черт
из ссыльной жизни, о которых он не мог
написать раньше по цензурным соображениям.
II глава содержит описание жизни братьев
Короленко в Глазове. Особенно детально
характеризуется полицейский исправник Л. С.
Петров и все перипетии сложных
взаимоотношений с ним. Колоритен портрет «царского
ангела», иронически описаны его «поучения»,
«ошибки» и «прозрения».
Помимо
Иллариона Короленко здесь фигурируют такие
политические ссыльные, как К. Стольберг и И.
Кузьмин. Писатель сообщает о формах
просветительской деятельности: о том, что в
его мастерской, которая стала чем-то вроде
клуба, «шли расспросы и разговоры», чтение и
обсуждение прочитанного, распространение
дешевых общедоступных изданий, оформление
жалоб крестьян. Вместе с тем Короленко
открыто заявляет, что «ни для какой
революционной пропаганды в этом глухом,
захудалом «ненастоящем» городе почвы не
было».
Есть
в главе и сведения обо всех «прелестях»
жизни поднадзорного политического
ссыльного: перлюстрация писем и жесткая их
цензура, бесцеремонность полицейского
исправника Петрова, с которым у Короленко
была «глухая борьба», реакция властей на
жалобы ссыльного, описан обыск перед
высылкой Короленко в Березовские Починки.
Из
многочисленных глазовчан, составлявших
когда-то круг общения Короленко, особенно
часто и с явной симпатией упоминается
сапожник – слобожанин, который в отличие от
всех остальных лиц, назван именем
литературного персонажа очерка «Ненастоящий
город», а не реальным именем.
В
III
главе автор вдается в географические
подробности расположения Глазовского
уезда и Березовских Починок на карте
Вятской губернии, вспоминает о глазовском
полицейском исправнике, о попытках
провожатого выменять свои сапоги на сшитые
по-глазовски самим Короленко, об искушении
бежать, скрыться и перейти на нелегальное
положение.
«Глазовские
вкрапления имеют место и в V
главе в связи с ростовщичеством Морхеля.
Глазовский способ разрешения «еврейского
вопроса» и Морхель упоминаются в «Истории
моего современника» и в связи с
возвращением Короленко из сибирской ссылки.
Если
во всех произведениях о Глазове образ
личного повествователя, близкий к автору
биографическому, фигурирует в ипостаси
ссыльного студента, то повесть «Глушь»
написана в форме дневника учителя.
В
ней звучит полифония мнений и голосов,
сталкиваются прямо противоположные
убеждения и только из их суммы, на почве их
синтеза вырисовывается общий смысл
произведения.
Судьба
Иванова и нового учителя в Пустолесье
свидетельствуют о безрезультатности
просвещения в провинции той поры.
Драматично, «мрачным запивойством, то есть
чем-то вроде самоубийства», окончил свое
горькое существование Иван Иванович. Но и
автор дневника, полная противоположность
своего предшественника, уверенный поначалу
в результатах постепенного, пусть даже
очень медленного просветительства,
вынужден признать свою ненужность,
невостребованность.
Одной
из причин «бесполезности и бессилия»
учителей была потеря у народа доверия к
интеллигенции из-за измены к своему делу со
стороны таких, например, «пионеров культуры»,
как архитектор Кранцшпихель и фельдшер
Толстопятов, которые двумя-тремя фактами
своей неблаговидной практики наносят
невосполнимый десятками научных доводов и
книг ущерб в деле приобщения народа к
просвещению и культуре (не их ли пример
порождает Стоеросовых?). Так, деятельность
архитектора, строящего заведомо обреченный
на падение храм, послужила в глазах
пустольцев красноречивым доказательством
бессилия науки и только укрепила суеверия и
предрассудки.
«Интеллигентское
одиночество» является, по мысли автора, и
следствием примитивности, неразвитости
экономических отношений в провинции. «Явись
в Пустолесье <…> новый промысел, или хотя
бы фабрика, наконец, -
железная дорога, - <…> раз и навсегда
кончалась бы теперяшнее прозябание,
ворвалась бы культурная струя. И я получил
бы право на существование; на меня
немедленно явился бы спрос» [2, 110-111], -
полагает автор дневника.
В
этих рассуждениях о судьбе просвещения
России, об ответственности за свои слова и
дела, которой – «интеллигентные люди, - «вверху
стоящие, что город на горе», - связаны между
собою», о их необходимости в провинции –
мысль, созвучная нам в 21 веке.
Архитектурный
облик и окружающая природа,
градостроительство Глазова, социальный и
национальный состав, экономика, торговля,
местные традиции, нравы, обычаи, верования
населения, даже зарождение в городе рекламы…
Глазовский материал позволил писателю
поставить целый ряд проблем социально-политического
и нравственного плана не только местного
значения: проблемы отцов и детей, веры и
суеверий, национальных отношений, значения
для прогрессивного развития региона
промышленности, железнодорожного
транспорта, просвещения, науки и культуры. А
мысли-предостережения об алкоголизации и
криминализации общества, «женский вопрос»,
и проблемы воспитания и образования,
соотношение центра и регионов продолжают
оставаться актуальными сегодня не только
для глазовчан.
Автор
от конкретных частных наблюдений за
каждодневными будничными явлениями
глазовской жизни переходит к обобщениям,
имеющим непреходящее общечеловеческое
значение. Глубокого философского смысла
полны размышления Короленко и его героев о
счастье, о ложном и подлинном, о смысле
жизни и предназначении человека, о совести
и долге, о соотношении общественного и
частного, о формировании личности, о «гордыне»
и «смиренномудрии»…
«Какой
же путь лучше, какое мировоззрение надежнее?..
Можно ли затрудняться с ответом?
Спокойствие – лучше смятения и страдания!..
– спрашивает, отвечает, а затем опровергает
ответ учитель из «Глуши». – Но всегда были и
всегда – да, всегда – будут гордые безумцы,
которые предпочитают спотыкаться страдая и
падать в изнеможении на трудном пути, чем
смиренно и с улыбкой спокойствия идти рядом
с другими по хорошо проторенной дороге»[2,92].
Такой
ищущей, неугомонной, парадоксальной в своей
основе была натура самого Короленко,
признававшегося: «Во мне вечная оппозиция».
Его «особая» позиция проявлялась и в
мировоззренческом, и в художественном
плане в целом.
Не
просто сложилась судьба взаимоотношений
писателя с «ненастоящим городом» и «богоспасаемым
градом» Глазовым. Хотя пребывание его в
городе на Чепце длилось неполных пять
месяцев, особый «глазовский сюжет» в его
творчестве получил постоянную прописку,
выписан детально и обстоятельно,
представлен в различных жанровых и
стилевых формах: от записок до романа, от «эпизодов»
до «истории», от бытописательства до
беллетристики, от реалити до философских
обобщений… Глазовское бытие «циркулирует»
от текста к тексту, волнует мысль и питает
творчество писателя. А образ «ненастоящего
города», благодаря Короленко, занимает
достойное место в череде живучих образов,
символизирующих нашу жизнь.
Будучи
бытописателем-документалистом (реально-бытовая
основа его текстов подтверждается
архивными источниками), писатель умудрился
удивительным образом на основе реальности
создать мифы о Глазове, которые отличаются
живучестью и в посткороленковскую эпоху.
Взывая
к нашей исторической памяти, Короленко
создал такой «портрет» Глазова, который
невольно возникает у каждого его жителя или
гостя сегодня как отправная точка, как «образец»
для сравнения, как кривозеркальное
отражение.
Главная
беда в России – в желании всячески
приукрасить ситуацию. Негативизм Короленко
в отражении российской провинции не
исчерпывается простым скептицизмом, на
основе глазовских наблюдений им выбрана
стратегическая программа развития малых
городов.
Стремление
писателя к объективности убеждает
современного читателя в том, что раньше
было не лучше и не хуже, а раньше.
А глазовский цикл Короленко еще
подтверждает справедливость северянинских
строк:
В
деревне хочется столицы,
В столице хочется глуши…
Примечания.
1. Татаринцев А. Г. Глазов в жизни и творчестве В. Г. Короленко. – Глазов, 2003. С. 3.
2.
Издание «Короленко В.Г. Ненастоящий
город» Пöрмымтэ
кар» (Глазов, 2005)
3.
Рукопись этого текста пока не
обнаружена.
4.
Короленко В. Г. Письма из тюрем и ссылок.
– Горький, 1935.
5.
Короленко В. Г. Ненастоящий город.//
Короленко В. Г. Повести и рассказы: В 2 т. – М.,
1966. Т. I. С. 58-80.
6.
См.: Мордовцев Д. Л. «Печать в провинции»//
«Дело». 1975. № 9, 10; «Наши окраины», «Безлюдье
севера»; Бялый Г. А. В. Г. Короленко – Л. 1983. С.
97.
7.
Максимов В. Н. Смеется тот, кто смеется.
– Глазов, 2001. С. 90.
8.
Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. – М., 1981.
Т. 26. С. 6.
9.
Короленко В. Г. История моего
современника. – М., 1965. С. 520-521.
10.
Короленко В. Г. Глушь // Его же. Собр. соч.:
В 5 Т. – М.,1960. Т. 3. С. 35.
