КУКЛОВОД

И те, кто в пути,
И те, кто сидят по домам,
Простите меня, простите меня, простите! —
Ведь, как ни крути,
Мне легче живется, чем вам, —
В руках у меня от кукол молящихся нити.

Я тот кукловод,
Кто, дергая нити строк,
Свою заглушает боль, печаль избывает...
За целый народ
Страдает только пророк,
Но где он, которого камнями побивают?

Простите меня
За остывшие угли молитв —
Что взять с кукловода? И все-таки знайте —
Что не было дня,
Когда бы куклы мои
За вас не молились...

Может быть, потому, что цикл “В пригороде Содома” образован, по преимуществу, “головными”, надуманными стихами, стремящимися к внешней правильности, равно как и к внутренней необходимости? И хотя отдельные строки, даже фрагменты публикации И.Лиснянской выглядят убедительно (мастерство ведь в карман не спрячешь!), они, в целом, погоды не делают.

ИЛЬЯ ПЛОХИХ (Подмосковье): “Глаза не врут”

Первая публикация поэта в “Новом мире”. Семь стихотворений. Про стены, про кошку, про глаза, которые не врут, про Большую медведицу, про рыжего санитара морга, стихотворение, посвященное Лене, стихотворение о понимании...

“Стихи про стены”. Нет, все-таки, никакого оправдания поэтической красивости “взор соколиный”, применительно к дверям. Потому, что сокол – птица свободолюбивая, а двери ограничивают свободу, сужают пространство. А дверной глазок, скорее, напоминает атрибут тюремной камеры, нежели соколиный взор.

...И тогда сразу становиться понятным, почему в этом стихотворении Плохих нет людей, что речь-то идет о камере-одиночке...

...Не зачем было автору “Стихов про стены” корежить, ломать очень хорошее слово “дымы”, заменяя его непонятным “ды'мы” (с ударением на первом слоге). Неужели это сделано лишь для того, чтобы в русском языке появилась новая, невиданная доселе рифма к слову “дыры”? Но разве уже существующих – мало? В “Словаре русских созвучий” С.М.Федченко (М.,1995), например, их сотни три-четыре (стр.428-435).

Нарушения размерности и вольности с ударениями вообще составляющие творческой манеры И.Плохих:

“Рисуя кошку”:

Конечно, довольно обидно для кошки,
что вышли у кошки невзрачные рожки,
но все-таки кошка не будет забыта:
мы ей нарисуем большие копыта.

Мне эти кошачьи копыта весомо
напоминают чугунные гири,
а жители снизу уходят из дома
в тот час, когда бродит она по квартире.

Невероятно, но факт: под фломастером ребенка на белом листе бумаги, возникает фантастическое животное – кошка с рожками и копытами. Как у коровы. Или - козленка. Интересно? Интересно! Необычно? Необычно! Читателям предлагают поиграть в какую-то увлекательную игру. И они готовы пуститься во все тяжкие, они – только “за”! Потому, что взрослые – это те же дети. Сущие. Дети, которые иногда ходят на работу и получают квартальные премии, пьют пиво и выходят замуж, разводятся и обманывают близких, ездят в командировки и покупают своим детям игрушки. Жаль только, что читатели, на сей раз, оказались самым бессовестным образом обманутыми... Во второй строке второго четверостишия автор стихотворения “съехал” с амфибрахия на дактиль. В силу этого четверостишие стало невозможно читать. Как ни ломай язык, все одно выходит “напо'минаю'т” с ударением на втором и последнем слоге, “чугунны'е” (ударение на последнем слоге), а “гири” просто не “считываются”, потому что перед ними явно не хватает еще одного слога... Но и этого поэту Плохих мало. По злосчастному четверостишию “бродит” еще и какая-то когтистая “ко'гда” (с ударением на первом слоге)...

Вот такие пло'хие (ударение на первом слоге) сти'хи (ударение на первом слоге) написал для всех нас г.Плохих...

Впрочем, стоит ли продолжать дальше? Очевидно, что перед нами стихотворец, в своем развитии находящийся на стадии ученичества и таким, как он, не место в храме “Нового мира”... Разве для того, чтобы узнать вкус вина надо выпить всю бочку? Неужели для этого недостаточно одного, ну, максимум, двух глотков?

Но не спешите... Есть в подборке Плохих стихотворение, заставляющее не торопиться с окончательными выводами:

***

Под ногами ледяная корка.
Поздний вечер. Вьюга. Стужа. Вторник.
Девушка стучится в двери морга,
рыжий санитар — ее любовник.

Рыжий санитар в халате белом
занят у стола привычным делом,
как хирург, корпит над бренным телом.
(В это время девушка стучит.)

Сквозь больные завыванья вьюги
санитар услышит эти звуки,
санитар помоет быстро руки
и на зов любимой поспешит,

а потом разбавит спирт водою,
а потом из шкафа вынет снедь,
огненной, как лев, тряся главою,
очень задушевно будет петь.

Девушка пожмет в порыве руку
санитару, за талант воздав,
станет тот ласкать свою подругу
на кушетке с надписью “Минздрав”.

Под ногами ледяная корка.
Поздний вечер. Вьюга. Стужа. Вторник.
Девушка стучится в двери морга,
рыжий санитар — ее любовник.

Я иду своей дорогой мимо,
и тревожит мысль одна уколом,
что и мне когда-то молчаливым
быть придется встречи их декором.

Кто с бокалом, кто с кинжалом
Или веткой Палестины.
Сами знаете, пожалуй,
Кто — часы, кто — в кубках вины.

Не будем придираться к этому безвкусному”: “створожилась любовь”. Задумаемся лучше, что все-таки “рвалось” у г.Воденникова, “как животное”... Существительное “любовь” – женского рода. Значит, “любовь - рвалось” быть не может. О ней, можно было бы сказать в данном контексте, что она рвалась... Любопытно, что и “любовь – рвалась”, и “любовь-рвалось” - равно не рифмы...

Следующее четверостишие не только не рассеивает, а наоборот, только усиливает появившееся с самого начала знакомства со стихотворением “Так вот во что створожилась любовь” тревожное недоумение:

А кто-нибудь — проснется поутру,
как яблоня — в неистовом цветенье,
с одним сплошным, цветным стихотвореньем,
с огромным стихтворением — во рту.

Ох, уж эти мне скромники-лауреаты! Проснется кто-нибудь (а кто проснется, мы все уже догадались), как “яблоня в неистовом цветенье”, и глаз еще не успеет продрать, а стихтворный опус у него уже во рту, да еще такой огромный, такой цветной... Про подсознание или скрытое сексуальное (по Фрейду) не будем (хотя и забывать о том, что яблоня – как-никак, женского рода – тоже). Зато строфа эта доставляет читателям высочайшее счастье осознания того факта, что, Слава Богу, Пушкин, Фет и Тютчев писали именно стихотворения, предоставив сомнительное право сочинения так называемых стихтворений гг.Воденниковым иже с ним! Что, отогнав от себя словно наваждение, образы “неистового цветенья”, “огромного цветного стихтворения”, сладко торчащего изо рта стихтворца, читатель может отныне спать спокойно, осознав: и без Воденникова вполне можно прожить. Что для избавления от кошмаров нужно совсем немного: никогда и нигде, ни под каким видом - не читать, не видеть, не слышать более лауреатов сетевых конкурсов (вот уж, воистину: “Тятя, тятя, в наши сети...”)

А счинение поэта-эротомана, между тем, все длится, все никак не закончится:

И мы — проснемся, на чужих руках,
и быть желанными друг другу поклянемся,
и — как влюбленные — в последний раз упремся —
цветочным ржаньем — в собственных гробах.

И я — проснусь, я все ж таки проснусь,
цветным чудовищем, конем твоим железным,
и даже там, где рваться бесполезно,
я все равно — в который раз — рванусь.

Как все, как все — неоспоримой кровью,
как все — своих не зная берегов,
сырой землею и земной любовью,
как яблоня — набитый до краев.

Это уже без комментариев, какие нужны здесь комментарии?

Эпигонскому, компилятивному, клишированному сознанию автора “Ягодного дождя” мало образного строя и интонационных рядов С.А.Есенина, оно, как пылесос (с хоботом, между прочим, тоже во “рту”!), втягивает и перемалывает, пропуская через себя, словно через чудовищную мясорубку, все, что под руку попадет: Н.В.Гоголя, Н.М.Рубцова, инструкции по разведению племенного поголовья, все, даже песенный фольклор 30-х (“мы железным конем все поля обойдем!”).

На десерт - еще одно, “воденниковское”, “лиро-ветеринарно-эпическое”:

Будь — навсегда — цветком горячим в мыле,
будь — этой лошадью, запрыгнувшей в себя,
тогда своей рукой,
своей ладонью сильной
мне легче будет вытянуть — тебя.

Да, сладко жить, да, страшно жить, да, трудно,
но ты зажмуришься:
в прощальной синеве
сирень и яблоня, обнявшиеся крупно,
как я, заступятся за младшего — в тебе.

И родина придет с тобой прощаться,
цветочным запахом нахлынув на тебя.
Я столько раз не мог с земли подняться,
что, разумеется, она уже — моя.

Я говорю — а мне никто не верит,
так сколько — остается —
нам вдвоем
еще стоять — в моем — тупом сиротстве,
в благоуханном одиночестве — твоем?

Прощаясь — грубо, с нежностью, с любовью,
я не унижу, Господи, Тебя
ни этим “всё”, ни этим “нет — довольно”.
Я — тот цветок, которому не больно.
Я — эта лошадь, Господи, Твоя.

Я обязательно оставлю все, как было,
чтобы Тебе — в конце — на склоне дня —
Тебе — твоей рукой,
твоей ладонью — мыльной —
сподручней было бы вытягивать — меня.

И очень может быть —
не письменным и устным —
но, может быть, ты вытянешь меня
совсем другим — не ярким и не вкусным,
и все поверят мне, и все — простят меня.

А может быть (при всем моем желанье),
всем корнем — зацепившийся опять —
я захлебнусь — своим прощальным ржаньем,
я тоже — не умею — умирать.

Но в этот краткий миг,
за этот взрыв минутный
(так одинок, что некому отдать
все прозвища, названья, клички, буквы) —
я все скажу, что я хотел сказать.

Спасибо, Господи, за яблоню — уверен:
из всех стихотворений и людей
(ну, за единственным, пожалуй, исключеньем) —
меня никто не прижимал сильней.

Зато — с другим рывком,
в блаженном издыханье,
все потеряв, что можно потерять:
пол, имя, возраст, родину, сознанье, —
я все — забыл, что я хотел сказать.

Итоговая оценка публикации: 18 баллов (художественная концепция – 6 баллов, язык – 4, стиль – 4, эмоциональное воздействие – 2, эстетическая оценка – 2). Ранг публикации: не художественная публикация.

Повесть Валерия ПОПОВА “Очаровательное захолустье”, рассказ Андрея ВОЛОСА “Mymoon” и последняя часть романа Владимира НОВИКОВА “Высоцкий”. Авторы публикаций – литераторы известные. В.Попов представляет в “Новом мире” северную столицу, А.Волос и В.Новиков – предпочитают представлять Москву. Дебютантов и “людей со стороны” отдел прозы “Нового мира” не публикует.

“Очаровательное захолустье” - проблемное, остросоциальное сочинение. Время действия – современность с вкраплениями советского “застоя”, место действия – Ленинград - С.-Петербург, российская глубинка. Героев и событий в повести В.Попова хватило бы на хороший эпический роман, да и вообще, я не убежден, что это не роман на самом деле.

...Некто Попов, ленинградский писатель, попользовавшийся в советские времена всеми благами Литфонда, а теперь, в обрушившейся на нас всех “демократической” действительности, перебивающийся с хлеба на квас, получает однажды нелепейшее редакционное задание: разыскать сына Р.Зорге и С.Есенина... Вскоре Попов, в составе удивительной писательской бригады, посещает свою малую родину. Здесь, в родном, “очаровательном захолустье”, вынужденно помогая одному “новому русскому”, нуворишу, участнику той же писательской бригады, мечтающему открыть на родине Попова нефтеналивной бизнес, писатель лишний раз убеждается в том, насколько нелеп и неестественен нынешний миропорядок, как безответственно все мы относимся и к природе, к другим людям. По возвращении в город на Неве Попов, в конце концов, узнает, кто же сын Зорге и Есенина.

...Перечитав только что написанный мной “пересказ” повести, я отчетливо осознал, насколько глупы и невозможны всякие пересказы, как далеки они все “от истины, от сути”. Что ткань повествования всегда тоньше и сложнее любого внешнего выражения. Что сюжет “Очаровательного захолустья”, сочинения, посвященного человеческой душе и обращенного непосредственно к ней, - обязательный, но отнюдь не главный его элемент. Что невозможно ни вкратце, ни вотще пересказать то, что происходит внутри человека, в гулких сквозняковых коридорах человеческого сознания. Что первый пласт общественного миропорядка, общественного социума, окружающего главного героя повести – личный, семейный: жена и старенький отец. Проблема в том, что между снохой и тестем нет взаимопонимания, а Попову, чтобы заработать на жизнь, все время нужно куда-то уезжать, надолго оставлять близких... Второй пласт – коллеги-писатели, с которыми некогда, в прежние времена, Попов составлял единое целое, являясь участником некоего писательского диссидентского общества “Ландыш”. Изменения, произошедшие с бывшими “сообщниками”, их нынешнее приспособленчество, конформизм не могут не отталкивать Попова: часть “ландышевцев” в новых условиях внутренне переродилась, изменила своим, когда-то казавшимся незыблемыми, принципам. Третий пласт – атрибутика новых экономических времен: “новые” русские с психологией “мне можно все”, вся та атмосфера чистогана и корыстолюбия, привнесенная и во многом предопределенная деятельностью многочисленных диссидентских кружков времен застоя... Четвертый пласт – судьба наиболее пострадавшей в ходе так называемых “демократических реформ” русской глубинки, экологические аспекты и так далее, и так далее...

Словом, “испек” “кулинар” В.Попов прозаический “пирог” многослойный...

Повествование ведется от первого лица. Язык повести лаконичный, емкий, выверенный, с элементами тонкого, контекстного юмора. Стиль повести - по преимуществу, нейтральный, без надуманного экспериментирования в области словообразования.

Главное, на мой взгляд, достоинство повести – демонстративный отказ ее автора от выигрышных сюжетных приемов-“костылей”, свидетельствующий об уверенности повествователя в собственных силах, собственном мастерстве. И уверенности, безусловно, оправданной. Писатель сознательно отказывается от тиражно-выигрышного, но недостойного эксплуатирования низких свойств человеческой натуры, низменных инстинктов человека, представляя это сомнительное с эстетических и этических позиций право “классикам” отечественной “навозной” литературы. Поэтому-то, в “Очаровательном захолустье” и нет ни одного трупа, нет сцен массовой копрофагии, педофилии, развернутых описаний групповых изнасилований, актов глумления, садизма и т.д. (см. Вл. Сорокин иже с ним). С этих позиций, конечно, сочинение с.-петербургского прозаика существует в формате психологической, общегуманистической доминанты классической русской прозы. С другой стороны, может быть, В.Попов поставил перед собой задачу неподъемную: так называемая “чистая”, “бытописательская” проза, ориентированная только на глубины сознания всегда рискует кому-то показаться слишком пресной, скучноватой... Не даром же Ф.М.Достоевский обрамлял свои сложнейшие психологические вглядывания, всматривания в пропасти и пучины человеческого сознания детективными, “внешними”, “проходными” сюжетами (“Братья Карамазовы”, “Преступление и наказание”, “Идиот”).

Посему и повесть В.Попова нельзя рекомендовать любителям легкого поверхностного, “детективного” чтения. “Очаровательное захолустье” рассчитано на мужественных читателей, способных усилием воли преодолевать тяготы начального этапа неторопливого, дотошного повествования. Но зато, вчитавшись, войдя во внутренний мир созданного писателем мира, он (читатель) обязательно будет вознагражден, и вознагражден сполна, изяществом и благородством умной, тонкой, интеллигентной прозой В.Попова.

Итоговая оценка: 36 баллов (художественная концепция – 8 баллов, язык – 7, стиль – 7, эмоциональное восприятие – 7, эстетическая оценка – 7). Ранг публикации – художественная беллетристика.

Участник организованной преступной группы, недалекий, но молодой парень, у которого “денег куры не клюют” и его недалекая, но сексапильная подружка, пребывают в поисках все более и более острых (а значит, и все более дорогих) чувственных наслаждений и экзотических удовольствий. Волею обстоятельств, странная парочка оказывается в оч-е-нь дорогом восточном ресторане и заказывает наугад самое дорогое блюдо меню под загадочным названием “Mymoon”... Оказалось, что “Mymoon” - это церемониальное употребление в пищу (серебряными специальными ложечками) сырого и еще теплого мозгового вещества симпатичной обезьянки, убитой особенным топором прямо на глазах у слегка опешивших ресторанных посетителей-“заказчиков”...

Несмотря на затянутое начало и оч-е-нь красивое сюрреалистическое окончание рассказа, я думаю, А.Волосу все-таки удалось “обмануть”, “провести” читателей, направить их своим мастеровитым пером по ложному следу, разжалобить... Ну, не всех, конечно, но - сердобольных, точно (знает ведь для кого писать рассказы А.Волос, знает!). Меня же лично смущает этот голый, как король в известной сказке и засевший, как гвоздь в подметке, прием, на котором строит свое повествование автор “Mymoon”.

Итоговая оценка: 31 балл (художественная концепция – 5 баллов, язык – 7, стиль – 7, эстетическое воздействие – 7, эстетическая оценка – 5). Ранг публикации: “художественная беллетристика”.

21 января 2002 года.