Блоги писателя А.Углицких:
Сергей Щученко (Киев)
ДОМИК НА СПИНЕ
***
В
темной комнате нездешней,
предоставленный
судьбе,
светлый
ангел — шут потешный,
сам-один
во тьме кромешной
пьет
огонь и шепчет нежно:
“Я
соскучен по тебе...”
*****
В час, когда в окне заката
пыхнет
первая звезда,
обними
меня как брата
и
умолкни навсегда.
Обними
меня как друга,
заглянувшего
на чай,
ну
а если станет туго,
за
себя не отвечай.
Обними
меня как сына,
позабывшего
родство.
Хоть
какой-нибудь мужчина
всё
же лучше ничего.
Но
когда уста рассвета
выпьют
музыку с лица,
усыпи
во мне поэта.
разбуди
во мне самца.
ДАО
С.
Вот
она – вносит чай.
Вот
они – коньяк и дым.
Лёгкий
аромат беды.
Крохотной
беды невзначай.
Вот
он я – говорю: Ах.
Вот
она – просто молчит.
Ночь
положив на щит,
Мимо
бредут слова.
Вот
они – два дня.
Каждого
из них – чуть-чуть.
Я
выбираю путь.
Хочешь – забудь меня.
***
От тебя до меня –
ночь пути для коня,
день пути для орла
и неделя для кошки,
месяц для кабана,
ровно год для слона,
пятилетка для черепахи.
А улитке в обед
засекай сотню лет
непрерывного быстрого бега
средь воды и огня.
Лишь тебе до меня
только шаг
одного человека.
***
Алёне
Девочка
с глазами в голове,
руками
говорящая из тела,
играет,
но не делится на две,
поскольку
еще слишком неумела.
Она
рисует взглядом на стекле,
легко
и исключительно касаясь
травы,
открывшей форточку в земле,
а
в девочке — улыбчивую завязь.
Созреет
время. Тонкий стебелёк
откроет
небо и уйдет на волю —
туда,
где даже каменный цветок
цветёт
отнюдь не каменною болью.
Туда,
где мысли — эти проводки,
связующие
головы и руки, —
как
правило, безумно коротки
в
стремлении перечеркнуть разлуки.
Но
девочка с глазами в голове
живет,
как золотая середина —
играет
и не делится на две.
Зачем
ей это? Ведь она едина.
***
Всё реже вздрагивает
радостное тело.
При виде женщин
возникают мысли –
о том, что деньги
тоже сексуальны.
И что любовь –
Евангелие бедных.
***
Боже мой, я летаю во сне,
словно птиц невесомая стая,
и плыву в облаках на спине,
вспоминая себя горностаем,
уходящим сквозь медленный
снег
вдоль тончайшей серебряной
нити…
Боже мой, я летаю во сне.
разбудите меня, разбудите.
***
Я был минералом. Пчелой и
цветком.
Я плавал по воздуху –
наперерез
Тому, кто себя называл языком,
И в тонкие трещины музыки лез.
Я был мухомором и диким котом.
Слепым результатом
родительских тел.
Я плавал в большом животе. А
потом
Я прыгнул на облако и полетел.
Я долго летел сквозь железо и
мел.
Я был водопадом и чем-то
тугим.
Касался того, кто меня не
хотел.
Смеялся над тем, кто казался
другим.
Я был буквоедом. Пустой
головой,
Прибитой гвоздями к макушке
желудка.
Я пил кислород и питался
травой –
Ромашками, клевером и
незабудкой.
Я был минералом. Пчелой и
цветком.
Я шёл по дороге – младенец и
пёс.
По запаху мысли. Под звон
лепестков.
Гонимый тоской и конвоем
стрекоз.
Я был человеком. Рабом колеса.
Холодным и злым робокопом
могил.
Подпиленной гирькой на
божьих весах…
А может быть, не был. Но всё-таки,
был.
***
Глаз
навыкате. Один.
А
второй прищурен.
Видно,
нынче господин
пьян
или обкурен.
Заплетается
язык,
словно
он калека,
и
предчувствие слезы
плещется
под веком.
Не
грусти, смешной мужик
в
шапке и ботинке!
Просветлеем
— будем жить
на
святой картинке.
***
Паучок
по стене ползёт
и
не знает, что я не птица.
Но
сегодня ему везёт,
потому
что он только снится.
А
стены в самом деле нет,
как
не может быть стен у ночи.
Тёплой
лапкой плетётся свет
из
почти невесомых точек.
Это
рядом. Уже во мне.
Кружат
белые-белые птицы...
Паучок,
не ползи по стене.
Научи
меня тоже сниться.
СЕМИСВЕЧНИК
Семь
свечей отпущено душе —
согревать
укромный уголок
на
седьмом, последнем этаже.
Выше
только чёрный потолок.
Первая
свеча живёт одна
посреди
пустынного стола.
Две
— напротив. Светят из окна
острыми
сосульками тепла.
Две
свечи оглядывают мир
сквозь
почти незрячие очки,
посылая
в комнатный эфир
мысленные
знаки и значки.
Кто
прочтёт их, прикасаясь тонко?
Две
свечи следят из глаз котёнка...
***
Вот он я – молодой и красивый.
Улыбаюсь прохожим,
долгам и дождю вопреки.
Просветлённый бутылочкой
самого светлого пива,
проплываю по лужам,
как лодка по глади реки.
Вот он я –
ни на ком не женатый.
Никому не обязан.
Никем не спасён.
Каждым шагом своим
ни единожды не виноватый
в том, что я – это явь,
а долги и дожди – это сон.
Вот он я –
перед белой бумагой.
Молодой и безумно красивый
сосуд пустоты.
Из единственной точки
(источника истин и магий)
начинаю с начала:
«а вот она ты…»
ДОМИК НА СПИНЕ
Привет,
малыш. Прости за фамильярность.
А
не простишь — тем более привет.
Да
видят боги — перпендикулярность
не
наказуема. Переплывая свет
в
надежде отыскать его источник
и
пригубить у самого ключа,
из
множества обыкновенных точек
слагаю
линию. Из линии — печать
своей
вины. Твоими голосами,
то
забывая, то опять любя,
в
любой минуте, сотканой часами
из
вечности, приветствую тебя
как
атеист — приход Армагеддона.
Так
Скорпион приветствует Дракона,
признав
определенное родство
театра
и плацкартного вагона
действительным.
Поскольку шутовство
присутствует
в любом из вариантов
решения,
взаимный беспредел
стремится
к бесконечности. Куранты
бьют
наповал. Ты этого хотел,
мой
автор и, одновременно, критик
(распорядитель
мысленных коррид),
мой
режиссер и психоаналитик,
Пигмалион
и доктор Айболит,
спасающий
зеленого птенца
во
имя Духа, Сына и Отца
(а
также Зевса, Одина и прочих
свидетелей
начала и конца
двадцатого
столетия). А, впрочем,
речь
не об этом — залепи глаза
комочками
цветного пластелина
и
до утра высказывайся за,
пока
язык не обернется глиной,
а
глина — человеком без ребра,
но
с памятью о каждом переломе.
Так
любят жить. Так любят умирать.
Так
любят. Путешествуя по склону,
утоптанному
табуном улиток,
ты
сматываешь километры ниток
в
один клубок, резонно допустив,
что
это выход. Но случайный винтик
ломается
в машине перспектив
и
наступает время коридоров,
способных
протянуться и увлечь
своею
пустотелостью. Мой город —
он
тоже пуст, но не об этом речь.
Любое
тело, сильное снаружи,
слабо
и уязвимо изнутри:
горячий
чай, непринужденный ужин,
два-три
глотка поэзии... Умри —
и
в этом мире не убудет смысла.
И
не прибудет. Правильные числа
уравновесят
радость и беду.
Лишь
небо, что и так уже нависло,
в
ладонь Харону выплюнет звезду.
Их
нынче много падает ночами
(покорно
кувыркаясь в глубине
окрестных
вод), когда звеня ключами
я
охраняю домик на спине.
И
вспоминаю. Море, солнце, остров,
ночные
пляски, парус над волной —
как
тень крыла. Невыносимо остро
хотелось
жить и продолжаться... Но,
я
думаю, нелепо обсуждать
решения
богов. Терпеть и ждать —
удел
изгоев и антагонистов.
Премудрости
науки побеждать
дарованы
не нам. Немного свиста,
вторые
роли или общий план
на
фоне примитивности натуры —
вот
это мы. Не всемогущий клан,
а
мясо мировой литературы,
ее
гарнир и суповой набор,
доступные
творцам и неофитам,
хлебающим
питательный раствор
из
одного гигантского корыта
всеобщей
мифологии. Искусство
питается
собой. Любое чувство —
не
более, чем тонкая игра.
Как
жертвоприношение. Прокруста
легко
убить ударом топора
и
объявить начало перекура.
В
антракте, за бутылкой коньяка,
вдруг
предложить свою кандидатуру
на
“свято место”. И, наверняка,
она
пройдет. Под перезвоны тары,
подарки,
поздравления врагов,
аккорд
гитары, громкие фанфары,
смех
молодых и кашель стариков
ты
поведешь свидетелей на ложе.
И
совершишь положенное. Позже
тебя
осудят за интимный акт.
Но
критики, прописанные в ложе,
заступятся
за истину. Антракт
окончен.
Ночь. Танцуют тени в зале.
Играет
ветер на одной струне.
Турецкий
марш... Закрытыми глазами
я
уплываю в домик на спине.
Далекий
поезд поедает рельсы.
В
суфлерской будке дремлет проводник.
Я
опоздал. Но следующим рейсом
мой
дом переползет на материк.
И
мы сыграем в этот странный сон,
где подметает звезды Посейдон.
