Бывают
Лица мертвенные,
Краска,
Как говорится,
С них давно сбежала.

Так на лице равнины, словно маска,
Снегов непроницаемость лежала.

Вдруг
На столбе
Мембрана задрожала
И началась в эфире свистопляска,
А на лице равнины, словно маска,
Снегов непроницаемость лежала.

О, долго ль будет так?
Не без конца ли?
Ведь не расскажешь, что это такое!

Пахнуло бурей...
А снега мерцали
Обманчивой недвижностью покоя.

Равнина
Будто что-то выжидала,
Как будто бы ничто не волновало.

И, наконец,
Завыла,
Зарыдала
Весна, какой еще и не бывало.

Нет,
Не бывали ветры столь жестоки,
И по оврагам, резким, как морщины,
Коричневые бурные потоки,
Вскипая, мчались по щекам равнины.

И это все -
Не что-нибудь иное -
Звалось весною,
Слышите: весною!
Но можно ли, об этом вспоминая,
Назвать весной все это?
Я не знаю.

   *   *   *

В древности
Мыслители бывали
Как художники и как поэты
И бывало краткие давали,
Но отнюдь не кроткие, ответы
На бесчисленность пустых вопросов.
Впрочем, что с него возьмёшь?
                                          Философ!
А у варваров иное дело:
Если уж мыслителя задело
Выраженье инородца злого,
То такое возглашает слово,
Что оно одно не уместится
На журнальную страницу.

МОРОЗ

Мороз был — сорок! Город был как ночью.
Из недр метро, как будто из вулканов,
Людских дыханий вырывались клочья
И исчезали, ввысь бесследно канув.

И все ж на стужу было не похоже:
Никто ничто не проклинал сквозь зубы,
Ни у кого озноб не шел по коже,
Сквозь снежный блеск, бушуя, плыли шубы.

Куда? Конечно, в звонкое от зноя,
Давно уже родившееся где-то
Пшеничное, ржаное и льняное,
Как белый хлопок, взрывчатое лето.

Казалось, это видят даже дети:
С серпом, силком и рыболовной сетью
То лето, величайшее на свете,
В цветы одето посреди столетья!

То лето — как великая победа,
И суховеи отошли в преданья,
И пьют росу из тракторного следа
Какие-то крылатые созданья.

И неохота ни большим, ни малым
Пренебрегать цветами полевыми,
И зной дневной скреплен закатом алым
С теплейшими ночами грозовыми.

Ведь нет сильнее этого желанья,
Мечта такая — сколько красоты в ней,
Что зимние студеные дыханья
Вернутся в мир в обличьи чистых ливней!

Вот что хотелось увидать воочью.
И было надо настоять на этом.
Мороз был сорок. Город был как ночью,
Как ночью перед ветреным рассветом.

МУЗЫКАЛЬНЫЙ ЯЩИК

Что песня?
Из подполья в поднебесье
Она летит. На то она и песня.
А где заснет? А где должна проснуться,
Чтоб с нашим слухом вновь соприкоснуться?
Довольно трудно разобраться в этом,
Любое чудо нам теперь не в диво.
Судите сами, будет ли ответом
Вот эта повесть, но она — правдива.

Там,
Где недавно
Низились обрывы,
Поросшие крапивой с лебедою,
Высотных зданий ясные массивы
Восстали над шлюзованной водою.
Гнездится
Птица
Меж конструкций ЦАГИ,
А где-то там,
За Яузой,
В овраге, бурля своей ржавеющею плотью,
Старик ручей по черным трубам скачет.
Вы Золотым Рожком его зовете,
И это тоже что-нибудь да значит.

...Бил колокол на колокольне ближней,
Пел колокол на колокольне дальней,
И мостовая стлалась всё булыжней,
И звон трамвая длился всё печальней.
И вот тогда,
На отдаленном рынке,
Среди капрона, и мехов, и шелка,
Непроизвольно спрыгнула с пластинки
Шальная патефонная иголка.

И на соседней полке антиквара
Меж дерзко позолоченною рамой
И медным привиденьем самовара
Вдруг объявился
Ящик этот самый.

Как описать его?
Он был настольный,
По очертаниям — прямоугольный,
На ощупь — глуховато мелодичный,
А по происхожденью — заграничный.
Скорей всего он свет увидел в Вене,
Тому назад столетие, пожалуй.
И если так — какое откровенье
Подарит слуху механизм усталый?
Чугунный валик, вдруг он искалечит,
Переиначит Шуберта и Баха,
А может быть, заплачет, защебечет
Какая-нибудь цюрихская птаха,
А может быть, нехитрое фанданго
С простосердечностью добрососедской
Какая-нибудь спляшет иностранка,
Как подобало в слободе немецкой,
Здесь, в слободе исчезнувшей вот этой,
Чей быт изжит и чье названье стерто.
Но рынок крив, как набекрень одетый
Косой треух над буклями Лефорта.

И в этот самый миг
На повороте
Рванул трамвай,
Да так рванул он звонко,
Что вдруг очнулась вся комиссионка,
И дрогнул ящик в ржавой позолоте,
И, зашатавшись, встал он на прилавке
На все четыре выгнутые лапки,
И что-то в глубине зашевелилось,
Зарокотало и определилось,
Заговорило тусклое железо
Сквозь ржавчину, где стерта позолота.

И что же?
Никакого полонеза,
Ни менуэта даже, ни гавота
И никаких симфоний и рапсодий,
А громко так, что дрогнула посуда,—
Поверите ли? — грянуло оттуда
Простое: «Во саду ли, в огороде...»
Из глубины,
Из самой дальней дали,
Из бурных недр минувшего столетья,
Где дамы в менуэте приседали,
Когда петля переплеталась с плетью,
Когда труба трубила о походе,
А лира о пощаде умоляла,
Вдруг песня:
«Во саду ли, в огороде,—
Вы слышите ли? — девица гуляла!»

НОРД-ОСТ

Я, норд-ост, родился в тундре,
Но ее покинул вскоре,
Чтоб иные видеть зори
На далеком Черном море.

Выл я в горном коридоре,
На степном ревел просторе,
И теперь, рожденный в тундре,
Я бушую в теплом море.

Так, принявши облик бури,
Мы летим. Пора настала,

Чтоб о нас иное море
Днем и ночью грохотало.

 Родился в Омске в семье техника путей сообщения, детство провел на Великом Сибирском железнодорожном пути, в служебном вагоне отца. Закончил 4 класса гимназии в Омске. Начал писать стихи гимназистом. Первая публикация в 1921 («Мы — футуристы невольные…» — в омском журнале «Искусство»). Был сельским книгоношей, участвовал в геолого-геодезических экспедициях, много ездил по Сибири, Семиречью, Туркестану.

«Опасный» интерес Мартынова к прошлому Сибири послужил в 30-е основанием для ссылки (и его друга поэта С. Маркова) на Север, в Вологду (образ «прохожего» в стихотворении «Замечали — / По городу ходит прохожий?..» (1935, 1945) — автобиографический).

По возвращении в Омск Мартынов пишет поэмы (первые поэмы: «Старый Омск», «Адмиральский час», обе — 1924): «Правдивая история об Увенькае, воспитаннике азиатской школы толмачей в городе Омске» (1935—36), «Рассказ о русском инженере» (1936), «Тобольский летописец» (1937), «Домотканая Венера» (1939), «Поэзия как волшебство» (1939) и др. В поэмах-повестях фабульная выдумка при исторической подлинности рассказа, глубокое знание фольклорно-этнографического, историко-бытового материала, многоголосье, масштабность историко-философского фона. Сибирь в эпосе Мартынова — страна цивилизации, творимой людьми разных сословий, возникшей на перекрестке культур многих народов; Сибирь в поэмах — земля, рождающая и принимающая под свое покровительство души сильные, яркие и свободные. Оригинальная стихотворная манера: классический размер передан длинной, прозаизированной строкой.

Первая книга Мартынова — «Стихи и поэмы» (1939) — вышла в Омске. В 1940 в Москве и Омске появились 2 сборника под заглавием «Поэмы». В сборниках «Лукоморье» и «Эрцинский лес» (оба — 1945) находит завершение сказочно-фантастическая тема Лукоморья, характерная для лирики 30-х.

Обвиненный послевоенной критикой в аполитичности и вневременности своей поэзии, певец Лукоморья почти на десятилетие был лишен возможности печататься. Широкая известность Мартынова началась с выходом сборника «Стихи» (1955), созвучного поре общественного обновления, раскрепощения человека, освобождения его от страхов: «…На деревьях рождаются листья, / Из щетины рождаются кисти, / Холст растрескивается с хрустом, / И смывается всякая плесень…/ Дело пахнет искусством. / Человечеству хочется песен» («Что-то новое в мире…», 1948, 1954); определяют основную тональность поэзии Мартынова книги стихов «Градус тепла», «Из смиренья не пишутся стихотворенья», «След», «Голоса» и др.

В сборниках «Новая книга» (1962), «Первородство» (1965), «Голос природы» (1966), «Людские имена» (1969), «Гиперболы» (1972) — явление поэта-лирика, утверждающего строить — в стихах — «свою державу», где он «заново все создает». Мартынов — летописец духовных сдвигов в сознании людей ХХ столетия; лирика — дневник состояний, в которых пребывало и еще пребудет человечество (стихи Мартынова дальнозорки). Эмоциональная реакция поэта на происходящее в мире рождается в лирике Мартынова как прямое следствие познания этого мира (читатель стихов приобщается к самому процессу познания — с точки зрения археолога, астронома, математика, биофизика и др.). В лирике Мартынова сильно выражено возрожденческое начало, мысль об ответственности человека за все происходящее, за судьбу Земли («Дедал», «Люди», «Мне кажется, что я воскрес…», «Царь природы» и др.).

В сборниках «Узел бурь» (1979), «Золотой запас» (опубл. 1981) — лирика итогов («…сделав все резкие выпады, / Ты медленно делаешь выводы»), к которым поэт приходит перед бездной вечности.

ПАМЯТИ  Л. МАРТЫНОВА

Он  много  знал – из  жизни  человека,

Из  жизни  трав, движенья  облаков.

Он  чувствовал  тяжёлый  морок  века,

И  осветлял  его  соцветьем  слов.

Он  узел  бурь  завязывал  словами,

Метафорой  раскрепощал  его,

И  ливень  запускал – для  нас  ли  с  вами?

Иль  чтобы  свет  изведал  торжество?

Нет  мелочей, не  может  быть  на  свете –

Астральных  мы  не  ведаем  корней –

И  оттого  жестоки, будто  дети:

Друг  друга  мучим иглами  страстей.

Нам  истина  даётся  через  слово –

Поэзия – как  приближенье  к  ней.

Не  обветшает  бытия  основа,

Коль  слово  дышит  суммою  лучей.

   Александр Балтин