Блоги писателя А.Углицких:
Александр Балтин (Москва)
ПРОПАВШИЕ
ДЕТИ
рассказ
Среди
искристо пламенеющего
леса, среди языческого
хоровода огромных
деревьев с
целыми ярусами
ветвей, среди живого
гербария спокойной,
мерно-величавой листвы
– высокий пень,
усеянный опятами
и обведённый
бархатной кромкой
мха казался
аналоем в
пределе торжественного
храма. Пень был
трухляв – точно вознесённый
из недр
земли таинственной
мощью, неведомой бродильной
силой – готов был
уже обратиться
в прах, слиться
с землёй,
которой не
уступал и
цветом. В полуразваленных
корявых структурах,
хранивших бессчётную
мелкую жизнь –
как экзотические
цветы или
замершие гномы
толпились нежные
бледные грибы.
Хрупкие и
изящные, с шатко
изогнутыми ножками,
замшевой кожицей,
одеты они
были нежным
розоватым свечением.
Великое их
множество расползалось
вверх, вдоль щербатых
боков чернеющего
развала; скученные, неустойчивые,
вздрагивающие как
будто, они теснились,
наползали друг
на друга –
точно колония
мха, продолженная от
нижних ярусов
земли – и глухой
отзвук земли
таился в
их зыбкой
плоти.
-Гляди! –
захлебнувшись восторгом,
жадно выдохнул
пятилетний бутуз,
и пухлый
палец, перепачканный
неведомой грязью,
замер, указуя в
сторону пня. –
Сколько их! –
басовито гудел
он, продолжая раз
взятую ноту, и
мерно наливаясь
не столько
радостью, сколько предвкушением,
волнообразно вздымавшимся
из глубин
его нутра. –
Скорее, скорей, ну скорей
же, - торопил он
себя влажным
шёпотом; трава зашевелилась,
мелькая то
жёлтым, то сиреневым
– в противовес
собственным словам
бутуз выбирался
очень медленно.
Как
только он
выбрался из
пышного тайника
кустов и
трав, выяснилось, что
разговаривал он
не сам
с собой, и не
с незримым
обитателем леса,
существующим только
в его
воображении: в просвете
расступившихся стеблей
тотчас появилась
крохотная рожица,
подвижная и
необыкновенно смешная,
причём возникла
она так
быстро, точно широкая
спина бутуза
только и
мешала выбраться
ей на свет.
Узенькие косички,
торчавшие в
разные стороны,
выдавали в
беспокойном мышонке
девочку, спешно пропищавшую
– Осторожно! – вдогонку
ускользающему бутузу.
-Иди
сюда! – не оборачиваясь
кричал он,
вплотную подбираясь
к пню. Уже
почти достигнув
его, он запутался
в сложных
переплетеньях травы,
и упал, весело
хохоча, и тотчас
поднялся, а в
спину ему
летела крохотка женской
укоризны – Говорила
тебе, осторожней! Никогда
ты не
слушаешься!
И
бутуз, отирая перепачканные
пальчики о
жёлтые шорты,
бормотал в
ответ: Кого? Тебя слушаться?
Малявка! - и, быстро подняв
румяную физиономию,
добавил – Трусиха!
-И
вовсе нет! –
Возмутилась девочка,
и шустрые
косички запрыгали
в такт
мимолётному возмущению.
– Сам ты… - и
девочка, выбравшись
из укрытия,
засеменила к
пню.
А
бутуз уже
вовсю обрывал
грибы, ломал их
прохладную поросль,
и они, мягкие,
превращались в
его ладонях
в розовато-серую
кашу.
Девочка,
присев, очутилась у
истоков трещины,
возле густого
скопления опят,
и, запустив обе
руки в
недра пня, стала
снимать грибы
целыми пригоршнями.
Бутуз,
видя, что сестрёнка
опережает его,
загудел недовольно
– Отойди! Это я
нашёл пень! –
загудел так, будто
желал защитить
владения, считаемые
своими. В голосе
его появилась
суровость – суровость, подслушанная
у недовольных
взрослых, отчитывавших
его за разбитую
чашку, или лишний
кусок торта,
суровость, усугубляемая обидой – скорее
на себя, на
свое бессилие
противостоять крохотному,
суетящемуся внизу
существу.
-Не
твой пень, не
твой, - пищала девочка,
теряя крохотные
грибы, ломая их
и продолжая
работу.
Между
тем бутуз
отвлёкся, обнаружив
на пальце какую-то
крохотную
букашку с
тончайшими усиками,
и побросав
обломки шляпок
и ножек, стал
следить за
ней, пробиравшейся по
тонким канальцам
его ладони.
Перестала
трудиться и
девочка, и, не поднимаясь
с корточек,
спросила, замирая от
внезапного, резкого, садкого
ужаса – А как
мы пойдём
назад?
Бутуз,
стряхнув радужно
сверкнувшую букашку,
отозвался – Не знаю.
Торжественная
поляна молчала,
переливаясь всем
богатством цветового
спектра.
-Ну? –
Безжалостно-тупо произнёс
мужчина, закуривая десятую
сигарету – и тотчас
устыдился неоправданного
напора, туго означенного
в его
голосе.
-Не
знаю, не знаю, не
знаю, - твердила женщина:
монотонно, глухо, с тупым,
омертвелым отчаяньем.
– Говорю тебе: я
задремала: солнце, духота – разморило,
просыпаюсь – их нет.
– Она заплакала,
прижала ладони
к лицу, но
сразу отдёрнула
их, потёрла виски
– механически, нелепо, будто
такой набросок
действия мог
что-то прояснить.
Мужчине показалось,
что лицо
её плавится, как
сахар, и тугое
кольцо нежно
и люто
сдавило ему
сердце.
-Ладно, не
плачь, - сказал он.
– Ну…не плачь,
говорю тебе.
Они
сидели в
машине, было душно,
жаркий воздух,
мешаясь с
сизыми клочьями
дыма, колыхался тяжёлым
марево; атакуя неуступчивое
стекло, ныли крупные
слепни. Сквозь широкий
размах лобового
стекла яркий
лес представал
роскошною панорамой,
и каждый
вход в
него, чернеющий среди
деревьев, казалось, вот-вот отдаст
пропавших детей.
-Ладно, - сказал
мужчина. – Далеко они
уйти не
могли. Может спрятались
где-то в
окрестных кустах
и сами
выберутся на
эту поляну.
Возможно отправились
вдоль дороги, и
находятся сейчас
где-то внизу, на
пути в
деревню. Оставайся здесь,
только попробуй
не психовать, а
я пойду
к деревне. – Он
попробовал обнять
женщину, но та
отстранилась. – Ну, найдём, найдём
мы их! Ну?
Она
не отвечала,
тупо мотая
головой.
-Я
пошёл. Жди.
Он
выбрался из
машины.
Он
пошёл по
замшелой колее.
Бурая
глина, застывшая суммарным
отпечатком различны
следов, сливалась в
непонятный орнамент,
мнившийся символом
пути, и вместе
дававший собой
этот путь.
Мужчина
шёл, выкрикивая имена
детей, он знал,
что рядом
находится дорога,
по которой
они, ничего не предчувствуя,
и съехали
в лес, и думал –
может стоить
выйти на
неё, поднять руку,
остановить кого-либо
из проезжающих,
попросить о
помощи. И вдруг
стало ясно –
помощь не
придёт, и…что остаётся?
Только идти
и звать
и уповать. Вся
прелесть осеннего
леса казалась
бессмысленной, подавляющей, он
шёл, кричал и
вспоминал – он вспоминал
умильную рожицу
бутуза, неловкую ладность
его движения, он
вспоминал то
щемяще-умилённое ощущение,
охватывавшее его,
когда девочка
забиралась к
нему на
колени, он шёл,
выкрикивая их
имена, и страх
леденил, наползая, душу.
Дети устали.
Долгая возня,
солнце, страх – всё сливалось
в одно –
неясное, томящее, клонящее
в сон. Бутуз
сидел, привалившись
к стволу
толстого дерева,
а девочка
спала, положив голову
ему на
колени. Лес обступал
плотной густотой
запахов, цветовою массой,
лес подавлял,
ничего не
обещая; бутузу представилась
большая кружка
молока, сдобный коржик,
и тихая
тёплая слеза
поползла по
толстой щеке.
Девочка
спала. Он принялся
теребить её. Она
невнятно бормотала
в ответ, пока
он не
дёрнул её
сильнее, и тогда
она вздрогнула,
проснулась, посмотрела на
него недоумевающее,
спросила – А где
мы?
-Не
знаю, - ответил бутуз.
– Пойдём куда-нибудь.
Слегка
отряхнувшись, они двинулись
наугад, пробираясь мелкой
травой и
тщательно огибая
овраги, бутуз сшиб
толстый боровик,
поднял его, но
тут же
бросил, потянулся к
кусту, чтобы сорвать
ягод, но девочка
остановила его,
и он
послушался, и они
шли дальше, всё
больше уставая,
путаясь, пугаясь.
Лес
поредел чуть-чуть,
и впереди
замерцала поляна.
Среди
этой поляны
серел корпус
грузовика.
-Смотри, -
прошептал бутуз,
будто забыв
о неведомом
пути, и наливаясь
восторгом – почти таким
же, как при
виде пня.
Он
ускорил шаги,
тяжело дыша
и размахивая
руками. Девочка, ничуть
не заинтересованная
последовала за
ним, угодила по
пути не то
в огромную
лужу, не то
в крохотное
болотце, но выбралась,
и вот
уже лезла
за братом
в разбитую
кабину.
Чёрные
полудужья на
месте отсутствующих
колёс зияли, как
зевло деревенской
печи, дверь, свороченная
набок, висела, а содержимое
кабины представляло
собой неприглядную
картину отслужившего
механизма: клочья жёлтого
поролона свисали из
разодранных сидений,
а панель
управления с
выдавленными стёклами
и погнутыми
стрелками походила
на старую
карту.
Руль
был цел.
Дети
устроились на
сиденье, и девочка
снова стала
дремать, теснее прижимаясь
к бутузу, а
тот шептал
что-то, призывая отца,
шептал, уверенный, что их
найдут, понимающий, что
двигаться дальше
у них нет
сил.
Скрестив на
руле ладони, и
упав в
них лицом женщина
думала – Неужели, неужели, неужели…Слова
сливались в
долгую, непрерывную
линию, она тянулась
бесконечно, серея тупостью
и страхом. Как
так могло
получиться? Почему со
мной? За что?, и
– дробно, нервно, жутко, разрывая
линию мысли
перекатывались новые
слова – А вдруг,
а вдруг, а
вдруг? Никогда…Хотелось
бежать куда-то,
кричать, что-то делать,
но делать
ничего было
нельзя, а только
ждать – ждать и
надеяться, и бесконечно
изводить себя
нелепыми, ничего не
объясняющими, не помогающими
словами. – Неужели? А
вдруг? За что?..
Бутуз,
приникая к
сестре, тоже задрёмывал,
потом вздёргивался,
и опять
плыл, уходил я
тёплую, тёмную дремоту.
Ему хотелось
есть, и мерещился
– так явно, так
отчётливо – стол, накрытый
в деревенском
доме, бабушка, разделяющая
жареную курицу,
дымящаяся картошка,
в кружку
налитое молоко.
И опять
реальность текла
зыбким маревом
дрёмы, и опять
он выдёргивался
из неё
лапой страха, и
сквозь пространство,
где было
когда-то лобовое
стекло грузовика,
видел кусочки
леса, всё такие
же красиво-пёстрые,
но уже
только пугающие.
…и
была тёмная
масса сна,
пологом накрывшая
сознанье. Потом её
края зашевелились,
раздвинулись, превратились
в траву,
тихонько шуршавшую в
опаловых сумерках,
и из
них – из сумерек
этих – вышел большой,
знакомый человек,
шагавший легко
и сильно, шелуша
коронки лесных
орехов, - вышел
отец, такой родной
и тёплый, и
бутуз рванулся
вперёд, но за
ним рванулась и
темнота сна,
разлетевшаяся в
момент, чтобы он,
бутуз, стукнулся лбом
о приборную
доску и замер,
убеждаясь, что никто
не идёт…
ЧАЙКА
НАД КЛАДБИЩЕМ
рассказ
Есть
места, где время
будто бы
замирает, или замедляет
свой ход, и
такие понятия,
как воля, или
внутренняя сила,
или целеустремлённость
кажутся пустыми,
нелепыми, а сам
человек, и создавший
эти понятия,
забывает, что было
с ним
до прихода
сюда, и не
думает о
том, что будет
после.
Возле сильной
реки было
ветхое кладбище.
Клином вторгался
в течение
реки островок
зелёной суши, и
на нём
живым протестом
против движения
часов и
дней покоилось
забытое кладбище
за деревянной,
чудом сохранившейся
церковью, над которой
уснуло несколько
старых ив.
Было
туманное утро
ранней осени.
Возле реки
влажно пахло
водою, и чувство
реальности отступало
перед видом
старых крестов.
Миновав лес и
поле, человек оказался
один на
один с
церковью, окружённой
чахлыми кустами.
Кладбища он
сразу не
заметил. Кресты открывались
лишь при
приближении к
церкви. Возле них
пахло ветром,
который наполнял собою
окрестность, вступая
в затейливую
игру с
действительностью.
Таких церквей
сейчас и
не встретишь,
подумал он, подходя
к ней, и
только тогда
увидел кладбище,
ничем не
удивившее его.
Дверь церкви
была заколочена,
но доски
разошлись, их было
легко оторвать,
и из
всех щелей, не
заросших травой,
настороженно-пугающим взглядом
смотрела темень.
Он отодрал
две доски
и вошёл
в церковь, и
оказался во
времени – или в
чистом запахе
его, в чистом
дыхании метафизики.
Суть
церкви сохранилась
– запечатанная в
сосуде времени,
она излучала
спокойствие и
умиротворение, но казалось,
что сияние
её не
может выдержать
душа, покуда вмещённая
в тело.
Человек вышел
из церкви.
Прямо против
неё начинался
спуск к
реке, чьи свинцовые
воды плавно
и тихо,
будто не
совершая никакой
работы, ускользали – от
взора, яви, кладбища – ускользали,
почудилось, в бесконечность,
выраженную небесной
мощью, неясной властью
гигантской надмирной
сферы. По ходу
реки был
ещё один
островок, и на
нём, точно оправдывая
его существование
выросло дерево
неразличимой породы,
и стояло,
покачиваясь,
споря
с ветром,
стесняясь своего
одиночества, которого
не могли
разделить даже облака.
Человек
спустился к
реке. Вдоль берега
тянулась тонкая
кромка жёлтого,
волглого песка, а
вдали, там, где уже
невозможно было
различить, где кончается
река и
начинается небо
– всё сливалось
в одну
светлую бесконечную
массу.
Он
поглядел на
противоположный берег.
Насколько хватало глаз,
там была
видна только
зелёная равнина…
Захотелось
выкупаться – а верней
приобщиться к
незримому ходу
течения, к силам,
обеспечивающим бытие
водного
простора. Он решил
доплыть до
островка и
коснуться рукой
одинокого дерева.
Он
разделся, и стал
медленно входить
в воду. Песок
быстро кончался.
Вязкая грязь
покрывала дно
реки – она засасывала,
тянула в
себя миллионами
мягких крохотных
пальцев.
Было
прохладно. Сильное течение
сбивало с
ног. Он оттолкнулся,
оторвался от
вязи, и поплыл
к острову. Плыть
по течению
было легко: вода
несла сама,
наполняя тело
звенящей лёгкостью,
вода была
другом, приняла в
себя его
тело, и казалось
даже, проходила сквозь
него, взаимодействуя
с кровью.
Доплыву
ли до
острова? подумалось
внезапно – и хватит
ли сил
вернуться назад?
Страх тронул
сердце, и человек,
развернувшись в
воде, ощутил тугую,
плотную силу
теченья, препятствующего
теперь.
Он
выбрался на
берег, и стоял
обсыхая, и смотрел
в небо, на
массивные облака
– желтовато-серого оттенка,
они кое-где
расступались, образуя
просветы, синие, лазоревые, и
каких-то других,
неизвестных как
будто и
манивших цветов.
Потом он
оделся, немного прошёл
вдоль берега,
подобрал тугую,
обросшею водной
травой раковину,
замкнутую так
плотно, что никакая
сила не
могла б
разомкнуть эти
створки.
Моллюск
жил внутри,
храня свою
жизнь в
неприкосновенности.
Человек
бросил раковину
в воду, и
поднялся к
церкви со
стороны кладбища,
и только
теперь рассмотрел
его. Покосившиеся кресты
были серы
и одиноки, иные
почти вросли
в землю, и
надписи стёрлись,
невозможно было
разобрать ни
одной.
Человек поднял
голову, и в
глубине неба
увидел крохотную
белую чайку.
Изящно выгнутые
крылья, казалось, сами
несли её, и
она будто
не летела, а
плыла – плыла, чтобы
вскоре исчезнуть,
как мимолётная
улыбка неба, как
символ нашей
всеобщности, который
можно почувствовать,
но нельзя
надолго сохранить
в сердце.
Послать рукопись, сообщение, комментарий
