Андрей  Клавдиевич  Углицких:  Журнал  литературной  критики и словесности    

ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ 

И СЛОВЕСНОСТИ

основан в декабре 2001 года

Главная страница

Новости

Содержание Проза

Поэзия

Критика и публицистика

Журнальные обзоры

Обратная связь

Наши авторы

 

Блоги писателя А.Углицких:

 

"Андрей Углицких в Живом Журнале"

 

"Писатель Андрей Углицких"

 

"Андрей Углицких в Русском журнальном зале"

 

"Андрей Углицких на Lib.Ru"

Редакция ЖЛКиСа представляет вниманию своих читателей произведения своего постоянного автора, московского поэта, прозаика и драматурга Александра БАЛТИНА

 

Александр БАЛТИН (Москва)

 

 

 

 

БОЛГАРСКАЯ 

 

 

 

 

 

 

РАПСОДИЯ

 

 

     1

  Вообразите  шум  в  Несебре – шум, крики, несущуюся, пёструю  толпу. Невозможно. Город  лелеет  тишина, и  он  раскрывается  нежно  в  её  лёгких  ладонях.

   Улицы, где  вытянув  руки  взрослый  легко  может  коснуться  противоположных  стен. Никто  не  выходит  из  уютнейших  домиков.

   Группа  потных  праздных  людей  с  фотоаппаратами; резкий  цокот  немецкой  речи.

  Крохотные  фонтанчики, тугие  струйки  воды, отливающие  синевой – жарко, всё  время  хочется  пить.

   И – море, море, всё  время  ощущаемое  где-то  рядом, синее, бездонное, с  золотым  богатством  берегового  песка.

 

    2

  Сквозь  прозрачное  кружево  лет  снова  вижу – кривые  улицы  Пловдива; ощущаю – нечто  турецкое  витает  в  воздухе.

  Тайная  вязь  ассоциаций  не  уступит  сложности  турецкого  алфавита.

    Массивный  серый  забор  и  широкие  листья  смоковницы, щедро  возлежащие  на  его  верхушке…

  И  ещё  помню  собор – громоздкий  и  тёмный, очевидно  отличный  от  русских  храмов, с  кафедрой (или – ложная  подсказка  памяти?), с  мрачными, тёмными, восточными  ликами…

 

     3

   Центральная  улица  Софии (не помню, как  она  называется).

Белые  столики  уютного  кафе, и  мимо  проезжающий  жёлтый  трамвай. Далёкая  патина  университетского  купола. Ходили  смотреть  храм  Александра  Невского – массивный, весь  облепленный  пристройками, с  плоскими  куполами. Православный  храм, отдающий  мечетью.

   Жили  в  Софии, у  деда; он – русский, бежал  в  17  году, будучи  кадетом, но, что  весьма  странно  для  русского  эмигранта, осел  в  Болгарии, женился, родил  детей, и  вот – старый, осанистый, благородный, знающий  три  языка – показывает  нам  Софию.

   Пёстрые  лоскутки  детских  моих  воспоминаний…Храм  св. Неделки – мрачный, чёрный, высокий. Строго  глядящие  лики.

  Магазин  Нумизмат. Окружили  спекулянты, повлекли  в  какой-то  двор, предложили  сверкающие  дорогие  коммеморативы – символы  болгарской  истории, запечатлённые  на  аверсах  и  реверсах, вызывали  детский  восторг, но  цены  усмехались  лукаво…

   Дача  под  Софией, лесистая  местность, ужин  под  платаном. Мазки  импрессионистского  полотна – белый  с  зеленью  таратор, сочная  баница, баранина, текущая  сытным  соком. И  отсюда  с  дачи, нежным  акварельным  утром, поездка  в  Рилы – красная  черепица  среди  зелени – перенасыщенной, текущей…

   В  Бургас  уже  ездили  с  мамой  вдвоём. Лакуны  в  памяти  очевидны, но  Несебр  и  Созополь  остались  чудом, кристаллом  земного  волшебства. С  высоты  глядели  на  синее-синее  море, синее  и  вместе  прозрачное  настолько, что  видны  были  серые  водоросли, струящиеся  на  камне. Поворот  между  домами, дикий  виноград  и  плющ, выход  на  площадь, фонтанчики, из  которых  можно  пить.

   Игра  красок. Сок  и  смак  жизни. Отчего  всё  тускнеет?

 

КОНЦЕРТ  В  ДОМСКОМ  СОБОРЕ

(стихотворение  в  прозе)

  Темноватая  Рига, мерцавшая  узлами  небольших  площадей,

Чья  мощёная  поверхность  вызывала  средневековые  ассоциации; Рига, стремящаяся  вверх  шпилями  соборов, доступных  птицам, но  пугающих  взгляд  ребёнка; Рига, чудно  закругляющаяся  органным  концертом  в  Домском.

  Готический  тяжёлый  полумрак, картины  в  нишах, чьи  религиозные сюжеты  пугают  ребёнка (всё-таки  СССР – давящая  корона  атеизма), скамьи, уходящие  в  волны  таинственной полутьмы. Высокий – его  почти  и  не  видно – наверно, великолепно  украшенный  орган. Рассаживаются  слушатели.

  Медленная  густота  созвучий! Одна, стержневая  тема, вокруг  которой  властно, мерно, плавно  разворачивается  неспешное  действо  звуков. И – будто  пропадают  стены, и  своды  теряют  каменную  власть; и  только – выше, выше – доплеснуть  до  самого  неба…Текут, переливаются  звуковолны.

   Кажется, органист  выходил  на  поклон; но  это обязательно-заурядное  действие  не  нарушало  гармонии, подаренной  органом.

 

АНАПСКИЕ  ОСКОЛКИ

     1

  Анапа  детства, встающая  перед  глазами  вновь  и  вновь.

  Уже  ночной  отъезд  с  размещением  в  купе, с  разбором  постели, с  покачивающейся  в  отполированных  тьмою  стёклах, пёстрой  в  огнях  Москвой, отдавал  счастьем.

   В  Анапе  селились  в  частном  доме, на  участке  была  беседка, а  сад  и  огород  переливались, текли  разнообразием  цвета, восславляя  могущество  спектра. Этот  утренний  воздух! Прохлада, за  которой  чувствуется  напор  грядущей  жары. Пляж  утром  пустынен, и  крабы  смело  идут  береговою  кромкой, где  колечки  пены  оставляют  загадочные  письмена. А  потом – резкий, солёный  раскол  воды, букеты  лучей, йодистый  привкус  моря, и – морские  коньки, проплывающие  стайками, вёрткие  рыбы-иглы – вся  эта  манящая, непонятная  подводная  живность.

   В  полдень, спасаясь  от  жары, обедали  в  уютной столовой, и  молочный  суп  играл  нежным  опаловым  свеченьем.

  Затем, уже  вечером – масса  вод, недостижимость  горизонта, шёпоты  волн.

   Зачем  нужна  эта  живопись  детства?

   Да  и  нужна  ли?

 

      2

-Ну  и  где  ж  они – твои  летучие  мыши?

 Темнота  анапской  ночи – лёгкая. Не  способная  испугать. Деревья…а  какие  деревья? Откуда  знать  подросткам, не  слишком  усердно  учившим  биологию. Вдалеке – спокойное  море, вздыхающее  тишиной, соединённое  с  бесконечной  аркой  неба.

-Надо  потрясти  дерево.

 Подростки  трясут  корявые  стволы, ожидая, что  мыши  посыпятся, как  груши. Ничего  подобного.

  Под  ногами  жёсткая, выгоревшая  на  полуденном  солнце  трава.

   Мерцание  звезд.

 

 ОТ  МОСКВЫ  ДО  КАЛУГИ

(стихотворение  в  прозе)

   От  Москвы  до  Калуги – целое  ожерелье  городок – Нара, Обнинск, Малоярославец.

   Какие  они?

   Сколько  ни  ездил, никогда  не  приходило  в  голову – вдруг, резко  поднявшись, выйти  из  вагона, наугад, без  чёткой  цели, прогуляться  по  незнакомым  улочкам, зайти  в  храм, пообедать  в  кафе…

   В  определённом  смысле  сила  воображения  превосходит  реальность, и  уж  во  всяком  случае  компенсирует  её  недостатки.

   Проезжая  Нару, всегда  любовался  собором – желтоватым, крепким, старинным, надеюсь; и, не  смотря  на  свою  массивность – будто  парящим  над  городом, осеняющим  его  зыбким, синеватым, духовным  светом…

 

ВЫЗУ

(стихотворение  в  прозе)

   Эстонское  местечко  Вызу – рыбацкая деревня, и  аккуратные, бело-красные – мороженое  с  клубникой! – дачки.

   Синий-синий  залив, лесная  стена  с  острыми  вырезами  верхушек  на  другой  стороне; отраженья  деревьев  в  воде  напоминает  летучих  мышей, висящих  вниз головами.

   Мол, обородатевший  зелёно-синими, мягкими  водорослями.

   Гуляя, набрёл  на  строгую  чёную  церковь; кладбище  возле  неё  напоминало  обширное, чрезвычайно  аккуратное  помещение  для  хранения  бытовых  принадлежностей.

   Приземистые, широкоплечие  памятники, линейно-ровные  дорожки, а  у  входа – два  чёрных  ангела, вечно  склонённых, вечно  плачущих…

 

КАДРИОРГ

(стихотворения в прозе)

  Красный  гравий  сухо  хрустел  под  ногами, а  рыжие  беличьи  хвосты  мелькали  среди  обильной  зелени. Вороний  грай  рвал  воздух, как  бумагу.

  Чёрный, гладкий, мерцающий  антрацитом  пруд, и  толстые  ленивые  карпы  поднимаются  прямо  к  поверхности  из  холодных, уютных, илистых  глубин.

  В  павильоне  была  выставка  венецианского  художника  16  века. Маски  карнавала  мелькали  пестро, не  оживая, однако. Таинственно  звучала  музыка.

  Потом  путь  лежал  к  чёрному  ангелу  над  заливом – и  высоко  поднятый  крест  наслаивался  на  панораму  далёкого  порта, а  залив  синел…несколько  сурово, впрочем.

 

КАЛЯЗИНСКАЯ  КОЛОКОЛЬНЯ

(стихотворение в  прозе)

  Калязинская  колокольня – метафизический  упрёк  осуетившемуся  человечеству; гневный  суставчатый  перст, упёршийся  в  небо.

  Белый  пароход, проплывающий  мимо.

  Кто-то (вероятно, ребёнок) глядя  на  затопленную  колокольню, думает  о  рыбах, свободно  плывущих, почти  летящих  меж  водных, сквозных, синеющих  пролётов…

   Пена  желто  белеет, и  мелькают  в ней  буроватые  комья – неприятным  цветом  своим  отвечая  тёмным  потёкам и  трещинам  на  некогда  кипенной  колокольне…

 

ОТКРЫТКИ  С  ВИДАМИ  ГОРОДОВ

(стихотворение  в  прозе)

  Пёстрые  открытки  с  видами  разных  городов.

  Вода  Венеции  кажется  зеленоватой  и  стекловидной, а  мускулатура  зданий, обнажённая  облетающей  штукатуркой, наводит  на  мысли  о  средневековье.

    Овальная  площадь  Луки  ласково  мерцает  тому, кто  никогда  не  был  в  Тоскане.

    Красный  двухэтажный автобус  на  фоне  зданий, плотно  покрытых  разнообразной  рекламой.

   Черепичное  Велико-Тырново – будто  театральная  декорация  для  пышной  постановки, которая  никогда  не  состоится.

   Белые  валуны  перед  входом  в  Дублинский  парк…

   Весь  мир  в  одном  конверте.

 

МОСКОВСКИЕ  ПОДРОБНОСТИ

(стихотворение  в  прозе)

  Остались  ли  где-нибудь  в  Москве  Поленовские  дворики? Такие – с  тёплым  ощущением  уюта (лоскутные  пёстрые  одеяла, блестящие  шишечки  кроватей, самовар, овально  искажающий  лица), с  милыми  галками, неровным (сдёрнули  одеяло? )

рельефом  и  акварельным  взмывом  колокольни  на  заднем  плане?

   Переулочная  Москва. Кручённые, кривоколенные, подобные  стёртым  лестницам  или  зигзагам  фантазии  переулки  громоздятся. Теснятся, несут  смиренно  разнообразные  дома, медовой  сиренью  вспыхивают  по  весне…

  И – деловые  шары  над  столицей, шары  метафизического  свойства; небоскрёбы, тускло  ломающие  солнечные  лучи, кропотливая  муравьиная  суета…

  Европа, соперничающая  с  Азией.

  Ночная  реклама, истекающая  соком  соблазна.

  И – пушистый, чистый, новый  бульварный  снег, обещающий  счастье.

 

КРОХОТНЫЙ  ОДЕССКИЙ  МЕМУАР

(стихотворение  в  прозе)

  Петлистые, лениво-тигровые  тени  Дерибасовской.

  Дюк – а  будто  бы  Юлий  Цезарь: лицо  безвыразительно, слишком  общо.

  Потрясающая  лестница, суставчатая  мощь, и  толстое, пышное  море, надёжно  хранящее  тайны.

  А  в  музее – стенды  с  монетами, под  массивным  стеклом – различные  кругляши: блёсткие  точки  истории…

  

ВЛАДИВОСТОК  ГЛАЗАМИ  ЧУЖАКА

(стихотворение  в  прозе)

  Трамвайчик, покачиваясь, обогнул  бульвар, не  замечая  голых  жёстких  ветвей, игнорируя  надсадный  вороний  грай.

  Площадь  адмирала  Фокина  поразила  сквозным  безлюдьем, одиночеством, недоброжелательностью  метафизического  взгляда  в  тебя, чужака.

   Пристань  низко  пригибалась  к  воде, и  некто  с  поэтической  душой  силился  рассмотреть  Японию, якобы  мерцающую  в  перламутровой  дымке.

   Где-то  сопки, густо  поросшие  всем, чем  хочешь…

  Бухта  Золотой  Рог…

 

ПЛАВАНИЕ

(стихотворение  в  прозе)

  Плавание  по  Северным  озёрам, по  мощным  рекам, чья  масса  вод  и  сама  уже  эпопея.

  Отправление  из  Москвы,

И  белый  теплоход  казался  важным, как  памятник  самому  себе, а  бравурная  музыка, сопровождавшая  отплытие, звучала  чрезмерно  бодро.

   Озёра, бескрайние, как  моря; и  розоватый  закатный  свет  восточной  тканью  покрывающий  их.

  Тёмный  тесноватый  Углич – будто  изъятый  из  прошлого, мало  изменившийся, с  ветхими, старыми  домишками, где  тёплый  быт  неизменен, как  жизнь  и  смерть.

   В  Ленинград   прибыли  ночью – и  терпкий  белый  световой  раствор  вливал  в  память  величественные  силуэты  дворцов  и  улиц.

   Утром  подходили  к  Валааму, одетому  ризой  тумана; подходили  под  звучание  симфонического  Чайковского, и  было  жутковато-таинственно.

  Кижи, тёмная  вязь  источенного  искусно  дерева, горницы. Светёлки, неоживающая  старина.

   И  вновь  великие  реки, с  лесистыми  берегами, и  памяти  нет  конца…

 

 СОВЕТСКИЙ  ЗАГОРСК

(стихотворение  в  прозе)

  Пёстрые, разные, резкие  мазки  Загорска – Загорска, потому, что  Советская  империя  ещё  сильна, и  другое  названье  не  мыслится.

   Ворота, пропускающие  в  монастырь; арка, условность  фресок, их  текучее  многоцветье.

   Служба  в  одной  из  церквей, всё  мерцает, густо  плывёт, басы  тяжелы; поражает  наличие  стульев – откидных, как  в  кинотеатре  по  периметру  стен. Калеки, старухи, всё  жарко, страшно…

   Потом  ходили  по  территории  монастыря, открытой  для  обозрения, и  я, десятилетний, едва  ли  думал    вере, едва  ли  нуждался  в  ней.

   Или?..

 

УЛИЦА  ГАЛУШКИНА

(стихотворение  в  прозе)

  Улица  Галушкина – от  мелово-белой  громады  25-этажки  на  курногах – бодро  и  весело  катится  вниз, выравнивается далее у  небольшой  площади, чтобы, без  видимых  изменений, перейти  в  другую – которая  поведёт  вас  к  зелёно-синим  пределам  лесопарка.

  Ряд  высоких общежитий, издали  кажущихся  плоскими, наводит  на  мысли  о  калечном  быте, узких  коридорах, пропахших  едой, невозможности  уюта; но  кирпичные, основательные  многоэтажки  говорят  об  ином.

   Роскошь  тополиных  дворов! котельные, покрытые  незамысловатыми  граффити, ракушки  гаражей, неровный  рельеф  асфальта.

    Стадион, вечером  закипающий  светом  прожекторов, перетекание  одного  двора  в  другой; и  ларьки, торгующие  овощами  или  цветами, кажутся  такими  милыми!

   Московские  чудесные  трамваи – с  умными  лицами  больших  ручных животных, позвякивая, катятся  к  цели, а  вечерами  из-под  пантографов  срываются  целые  гроздья  зеленоватых  звёзд.

   Улица  как  улица. Что  в  ней  особенного?

   То, что  родная  мне – вот  уже  тридцать  лет.

 

 В  ЛУЦКЕ

(стихотворение  в  прозе)

  Двуглавый  протестантский  собор – высокий. Тёмный, строгий.

  Белый, кипенно-чистый  первый  снег  немного  смягчает  картину, пушисто, с  нежностью  трогая  могучие  плечи  собора.

   Улица, выводящая  к  нему, сплошь  состоит  из  частных  домиков – ветхих  достаточно, с  покосившимися  заборами  и  небольшими  участками.

   Следы  на  снегу пишут  затейливые  тексты  человеческих  судеб…

 

ВОКРУГ  КАЛУГИ

(стихотворение  в  прозе)

   Города  вокруг  Калуги…Мёд  сладко  льющихся  слов, приторная  прелесть  Медыни; ломкий, хрустко-резкий  камыш  Перемышля, и  вдруг – какие-то  Износки – измождение, усталость…Маленькие, однообразные  города, пронизанные  единым  током  густой. Тёплой  жизни…

 

ОТКРЫТКА  ИЗ  ГОРОДА  КАНЕВ

(стихотворение  в  прозе)

   Канев. Никогда  не  бывал. Вот  разглядываю  открытку – гладко-лаково  блестящую, присланную  из  редакции  журнала, который  напечатал  мои  стихи.

  Парк, заснеженный, зачехлённый  снегами  уютно; и  тяжёлые  лапы  елей  темнотой  ответствуют  белому  фонарному  свету.

   Памятник  кому-то – чёрный  взмыв  постамента, фигура  кажется  заострённой – она  дана  на  фоне  белеющего  дома  и  тех  же  елей; и  снег, снег…

   Рождественская  открытка  из  незнакомого  далёкого  города  волнует  таинственно…

 

ЛЬВОВСКОЕ  КЛАДБИЩЕ

(стихотворение  в  прозе)

  Резной  камень  надгробий  львовского  кладбища. Снег  на  дорожках, снег  на  крыльях  ангелов, снег  на   торцах  плит; красивые, тянущиеся  к  небу  обелиски  напоминают  застыший

 

крик; а  город  рядом  полон  своей, разнообразной, пёстрой, буйной  жизнью.

 

ВЕЛИКОУСТЮЖСКОЕ

   Сказочный, зимний  Великий  Устюг – белое  в  белом, кристаллы  кристаллов, хрустали  льда  на  ветвях, и, как  венец  света – белый-белый  храм  во  имя  святого  Прокопия.

  Белая  тайна  духа.

 

МИАСС

  Маленький  городок  Урала, прочно  хранящий  уют  и  тепло  в  пряничных  своих  домишках.

  Пепельные  горы, чьи  вершинные  вырезы  причудливы, как  звёздные  узоры  в  хорошую  ночь.

  Салатовые, малахитовые, карминные  закаты, богатство  оттенков, сказочность  их  переливов, и – жизнь  внизу – ради  хлеба, не  ради  сказки, увы…

 

ЗВОНЫ  ЗВЕНИГОРОДА

(стихотворение  в  прозе)

  Звенигород, звоны  снега, густо  плывущий  в  воздухе  колокольный  звон (или – он  только  кажется? Ибо  союзен  с  именем  года…)

   В  ранних  зимних  сумерках  дома  таинственны, как  детские  фантазии; а  жёлтое  масло  окошек  богато, как  подлинное  золото.

  Снежная  синь  дорог, и  прозрачный  небесный  воздух.

   Звоны Звенигорода.

   Чёрные  руки  деревьев, протянутые  к  небу.

 

ПРОТВИНО

(стихотворение  в  прозе)

  Изрезанный  сумерками  тихий, маленький  город. Взблески  витрин, и  асфальт  в  проплешинах  снега.

   Протвино. Или  же  это  село?

   Блочные, балконные, однообразные  коробки, кое-где  зажелтевшие  уже  огни; и  речка  Протва, незамёрзшая  ныне, тёплой  зимой, давшая  названье  городу…

   Или  селу?..

   Так  и  представляются – избы, гремят  противни, и  в  чревах печей  вызревают  золотистые, сытные, сочные  пироги…

   И  тем  не  менее – город, город…

 

ПО  ПОВОДУ  НИЦЦЫ

(стихотворение  в  прозе)

  Город  гор – серые, поросшие  зеленью, пепельно-серьёзные  громоздятся  они, будто  защищая  праздничные, жёлтые, красные, сугло-терракотовые  дома, чей  уют не  вызывает  сомнений.

   Город  вилл. Город  сдержанной  роскоши  и  водных  бликов.

   Тугое  натяженье  воды  ласкает борта  яхт, подчёркивая  зыбкость, когда  не  иллюзорность  всякой  яви…

 

КАДР: РОВИНЬ

 (Стихотворение  в  прозе)

Когда  глядеть  от  бухты, радостно  лучащейся  синевой – весь  город  детскими  кубиками  пёстрых  домов  тянется  вверх  к  могучему  кафедральному  собору, в  полумраке  которого  скрыт  незримый, мистический  лес; а  город – туристический, праздничный, в  изломах  переулках, с  витыми  решётками  балконов, где  пёстрые  цветы  глядятся  суммами  детских  мечтаний…

 

РОМОДАНОВО

(стихотворение  в  прозе)

  Дачная  страна – густо-зелёная, с  кривоватыми  штакетинами  заборов, с  узкими  проходами  между  участками, домики  на  которых  в чём-то  похожи  друг  на  друга, и  вместе  с  этим  весьма  индивидуальны. Купы  яблонь  едва  ли  страдают  от  вторжения  груш, а  малинники  порою  служат  разделительной  чертой, своеобразной  беззаборной  границей. Шатры  крыжовника  и  смородины; парники, огромные  как  киты; и  флюгера, вырезанные  из  жести, укреплённые  кое-где  на  крышах, дробно  отвечают  ветру – если  вдруг  налетит.

    Марево, зной  зрелого  августа, шашлычный  дым, гитарные  переборы, обрывки  фраз. На  том  участке  установлен  бильярд, и  сосед, заглянувший  в  гости, щёлкает  шарами, играя  с  хозяином. Лаёт  лохматый  пёс; из  подпола  остаётся  пыльная  ёмкость. Сочный, избыточный  мир; густота  эмоций, и  летняя, приятная  истома…

    В  старой  даче  склад  ненужных  вещей – ходики  давно  не  работают, на  полках  книги  вперемешку  с  какими-то  коробками; и  полумрак  таинственен, как  детские  грёзы.

    А  зимой  тут  одиноко – сине-чёрно-белая  гамма, дома  заколочены  и  оттого  кажутся  они  грустными. Всё  ждёт  весны.

   Жёсткие  надписи  ветвей  на  бумаге  неба.

 

Александр  Балтин – член  Союза  писателей  Москвы, автор  15-ти  поэтических  книг, многочисленных  публикаций  в  периодике (в  52  изданиях), лауреат  международных  поэтических  конкурсов, стихи  переведены  на  итальянский  язык.

 

 

 

Послать рукопись, сообщение

 

Рейтинг@Mail.ru

 

 

 

  

©2002. Designed by Klavdii
Обратная связь:  klavdii@yandex.ru
Последнее обновление: января 29, 2012.