Блоги писателя А.Углицких:
Людмила
Куликова (Фризойтэ,
Германия)
Один
день Натки Семидолькиной
Лето.
Натка ходит по миру. В эту посадку она
заглядывала вчера. Нашла под молодыми
дубочками хорошее место для хатки. А
сегодня нарвала сизой полыни. Пучком терпко
пахнущей травы подмела земляной пол.
Плоскими камешками выложила границы комнат.
Здесь - спаленка, здесь - кухня, а здесь - зала.
В каждой - по набору каменной мебели и
одуванчик на стол. Ветви дубочков
образовали сверху плотный полог. Натка
натаскала больших веток с листвой и
обложила ими молодняк вокруг домика. Теперь
прохлада и в жаркие дни не покинет укрытие.
В просторной халабуде* можно встать во весь
рост. Девочка деловито перешагивает через
каменные стены, распоряжается невидимыми помощниками. И вскоре в
комнатах - хоть с земли кушай! – так
прибрано стало. Потом Натка родила сыночка.
Уложила деревяшку в люльку из лопуха,
прикрыла таким же листом. Присела на
корточки и запела песню.
Ай
лю-люлечки-лю-лю
Не
ложися на краю
Придёт
серенький волчок
Он
захочет под бочок
Надо
место ему дать
Широка
твоя кровать
Ай
лю-люлечки-лю-лю
Я
тебя, сынок, люблю
Наказала
Натка дитяте слушаться её во всём, не
выпрыгивать из люльки, никуда не ходить и с
незнакомыми дядьками не разговаривать.
Игрушек от них не брать. Она сама ребёночку
хороших игрушек принесёт. Вот только на
свалку сходить надо. А пока пошла мама в
магазин. Понарошке, конечно. Выбралась на
разогретую солнцем поляну, осмотрелась.
Чего б такого купить? Увидела невдалеке
гусей, побежала к ним. Сразу несколько
шипящих птиц, вытянув шеи, поковыляли в её
сторону, а другие загоготали вразнобой.
Натка отломила длинную веточку с ближнего
куста, замахнулась на них:
-
Кыш! Кыш, горластые!
Гуси
отступили. Оборвала листочки с ветки.
Получился отличный прутик. Им можно
размахивать и слышать свист. Пока
полосовала воздух, прислушиваясь к «вжикам»,
гуси ушли в сторону ставка*. Опустела поляна,
скучно стало. Пошла Натка дальше.
Увидела
небольшой ров, в нём бурая жужалка* горками
навалена. Хозяйки прогоревшим
углём канавы заполняют. Здесь куры
вытанцовывают. Разгребают пористые
камешки, смешанные с пеплом, выискивают
оплавленные стёклышки, крупные песчинки. А
когда закончат клевать, откинут лапами золу
и усядутся в ямку. Нахохлятся, подрёмывают,
под солнцем жарятся. Сами - пыльные,
красновато-серые. Головы книзу клонятся,
гребешки на бок заваливаются. Натка любила
наблюдать за курками. Насидятся вот так,
потом в тень убегают. Пьют в корытце,
запрокидывая головы. Там, в тени шелковицы,
в мягкой мучной пыли снова устраиваются.
Дремлют, затянув глаза мутной плёнкой. Так и
день проходит. А вечером на насест – уже по-серьёзному
спать и видеть сны про жужалку.
Когда
мама курицу на суп разделывала, звала
дочурку. Выворачивала куриный зоб, на стол
сыпались склёванные остроугольные камешки
и пшеничные зёрна. Вычищала кишки, а оттуда
вываливались округлённые цяточки*,
перемазанные тёмно-зелёным помётом.
-
Видишь, пока они через желудок и кишки
пройдут, округляются, - объясняла мама.
-
А зачем?
-
Помогают зёрнышки перетирать. Такие
маленькие мельничные жернова. Зёрна
измельчают, а сами истираются и полируются.
-
Как интересно! – и пару таких камешков
оказывались в Наткином кармане.
От
канавы Натка пошла вслед за гусями. Над
ставком нагретый солнцем воздух шевелился
едва заметными змейками. «Ага, -
залюбовалась девочка, - это - эльфы!». Они
серебрились и таяли в вышине. Опустила
глаза вниз, а там!... Легла у берега на живот и
подтянулась почти к самой воде. Кромку
озерца истоптали гуси и коровы. В
отпечатках отвердевших следов блестела
вода, юлили головастики. «Футы-нуты! -
поражалась Натка, чуть ли не подбородком
касаясь следа, - Живые!... Ой,
зыкалки!». Головастики озорно шевелили
хвостиками и выпячивали лягушачьи глазки.
Их было так много в коровьем копытце, хоть
ложкой выгребай. Устав наблюдать мелкоту,
отправилась на мусорник. Там можно столько
всякого добра для халабудки найти!
Отходы
возвышались длинной горой. Похожие на
огромный, приплюснутый сверху куличок,
дымились и прели. Пахло едко и кисло. Щипало
глаза, хотелось кашлять. Несколько
бездомных собак вынюхивали в мусоре
съестное. На другом конце свалки старуха-бомжиха
тащила к дороге стул о трёх ногах. Вороны
стайками и поодиночке скрупулёзно «сортировали»
мусор. Жадным глазом косились на
конкурентов и недовольно каркали. Натка
копалась у подножья горы. Сюда скатывался
твёрдый мусор и долго не гнил. Она нашла две
чайные чашки. Обе - в мелкий цветочек и с
отбитыми ручками. «Прелесть какая!».
Попалась ей на глаза и жестяная коробочка
из-под монпасье. С трудом открыла плотно
прилегающую крышку. На дне коробки лежали
три слипшиеся матовые горошинки. И все -
разного цвета. Натка положила их в рот.
Перекатывала языком, сглатывая барбарисную
слюну. Вкусно!
Нашла
большой осколок зеркала, механизм от
будильника («Можно у Вовки на что-нибудь
обменять»), два кукольных скальпа и
совершенно целого миниатюрного пупса.
Натка раззадорилась и принялась разгребать
какие-то бумаги. Из-под вороха с трудом
вытащила большую картонную коробку.
Открыла, а там - альбом с фотографиями. «Ух
ты!» - не удержалась Натка. Необычная
находка пробудила в ней одновременно
любопытство и страх. Надо срочно
улепётывать отсюда, пока не появилась
пацанва и не отобрала у неё найденное добро.
Натка затолкала чашки в карманы платья,
накидала в коробку находки, закрыла крышкой
и, прижимая её к животу, побежала
к укрытию.
Удалось
пробраться, никем незамеченной. В халабудке
безопасно. Натка устроила из трёх плоских
камушков буфет и поставила на них найденные
чашки. С посудой стало уютней. В зале
засияло «трюмо» из зеркального осколка.
Пупсик потеснил дитятку в кроватке. Пусть
это будет его братик. Часовой механизм
перекочевал в карман. Полюбовалась
дивчинка красотой и уселась на картон,
расплющив его. Вытянула ноги, положила
альбом на колени и принялась смотреть.
Вначале шли черно-белые снимки - фигурно
окантованные, светлым обрамлённые. На них -
диковинные люди. Серьёзны и деловиты. В
длинных одеждах и смешных шапках. Внизу на
карточках – витиеватые подписи. Натка
рассматривала фотографии очень
внимательно, её интересовали всякие мелочи.
Дивилась необычным украшениям. «Какие дамы-господа!»,
- вырвалось неожиданно. Некоторые дамы
держали в руках настоящие кружевные веера.
А у Натки – сложенная гармошкой страничка,
вырванная из тетради в клетку. На головах -
огромные шляпы с перьями и большими цветами.
«А у меня – панама», - похлопала ладошкой по
белому пирожку с воланом и крохотной
петелькой. Натка чуть-чуть завидовала и
вздыхала. У некоторых господ – блестящие
сабли на боку. «Раньше пистолетов не было,
они саблями дрались», - догадалась девочка.
От
снимка к снимку неуловимо менялись наряды и
выражения лиц. Одежда становилась проще,
лица – улыбчивей. С середины альбома пошли
узнаваемые фотографии. Платья у женщин, как
у мамы. Мужчины одеты, как папа. Чёрно-белое
исчезло, появилось цветное. Чем ярче снимки,
тем улыбчивее люди. «Как интересно!» - Натка
сглотнула слюнки. Лица привлекли её
внимание больше, чем одежда. Ни одно не
избежало пристального взгляда девочки. А на
последних страницах некоторые показались
ей знакомыми. Точно! Вот портниха тётя Люба.
А здесь дядя Витя – Серёгин батько. А это –
дядя Ваня. Он на свадьбах на гармошке играет.
Только здесь они молодые, стройные и без
морщин. «Хм. Почему такое добро на мусорник
вынесли?» - уставилась задумчиво в земляной
пол. Неожиданно появилась рассудительная
мысль: «Надо бы его тетё Любе отнести, мало
ли что», и тут же была перебита желанной: «Нееет,
он ничейный. Я его первая нашла, а значит –
теперь он - мой!». Прохлада халабуды покрыла
Наткины руки гусиной кожей. Она поёжилась,
встала быстренько, засунула альбом под
раздавленную коробку, выбралась из посадки
и поскакала вприпрыжку домой.
Пробегая
по улице, заметила - у Вовкина двора
собрались пацанята. Тут её осенило. Из
маминого шифоньера достала: длинную юбку с
оборками, модную «вермишельку», «лодочки»
на каблуках, зонтик. Нарядилась,
покрасовалась перед зеркалом. Завязала на
шее газовую косынку, напомадила губы и
вышла на улицу. Идти быстро не получалось.
Пришлось шаркать, чтоб не потерять туфли, не
путаться в фалдах юбки и хоть как-то
передвигаться.
-
Тююю... Семидолькина, ты шо так вырядилась? –
первым заметил «даму» Серёга.
Мальчишки
посмотрели в сторону приближающейся
диковины и захохотали.
-
Кикимора под зонтиком!
-
У моей бабки свинья и то лучше выглядит!
-
Ты хоть бы панамку сняла, шапокляк!
-
Вам, барыня-мадам, прикатили чемодан. В
чемодане сто рублей и коробочка соплей! –
запрыгал Петька, ёрничая.
-
Ничё-ничё, - крепилась Натка, - прибежите к
нам за молоком, уж я вам покажу парного с
червяками!
-
Ой, ой, ой! Выбражуля номер пять, разреши по
морде дать!
Пацанва
снова заржала.
-
Смешно дураку, что рот на боку! –
огрызнулась «дама».
-
Семидолькина-глиста в кошельке гамна
полста!
-
Кто как обзывается, тот так и называется! -
Натка показала язык всему братству,
развернулась и пошкандыбала обратно.
Демонстрацией мод она осталась очень
довольна.
*
* *
Вечером
мама расчёсывала дочерины косы. Проходила
по спутанным волосам деревянной расчёской,
распрямляя и освобождая их от узелков,
щёткой приглаживала. Делила на две равные
части и плела новые косы, тугие, блестящие.
-
Ма, у тебя есть шляпа? - спросила задумчиво
Натка.
-
Нет.
-
А почему?
-
Шляпу ветром уносит, - улыбнулась мама.
-
А веер, настоящий веер - есть у тебя?
-
Нет.
-
Почему?
-
Куда мне с веером, до коров что ли ходить?
-
А у тёти Любы есть?
-
Не знаю.
-
И, конечно же, у папы нет сабли, - вздохнула
дочь.
-
Зачем она ему?
«Куда
же подевались люди со шляпами и с саблями?»,
- хотела было спросить, но передумала. Натке
кортило* рассказать об интересной находке.
Она не решалась, боясь, что мама отберёт
альбом, тогда уже не поглядишь на старинные
карточки и не помечтаешь себя дамой в
длинном платье.
Уснула
Натка скоро. Сквозь сон слышала небесный
грохот. Представляла, как кудлатый дядюшка
гром ходит по чердаку, спотыкается в
потьмах о жестяной тазик, падает, задевая
висящий на ржавом гвозде огромный
алюминиевый дуршлаг и необъятную
эмалированную миску. Мама в ней варенье
варит. Понадобится ей миска, поднимется на
чердак, а в миске грохотун с дуршлагом на
голове раскорячился. От смеха колышется
Наткин живот, она просыпается и
прислушивается. За окном молнии
высвечивают сад. Близость дождя ощущается
лёгким, разряженным воздухом. Натка
поворачивается на бок, сладко устраивает
голову на ладони, закрывает глаза и видит
красивых дам в шляпах и себя среди них. Они
чинно расхаживают по улице, а соседи
выглядывают из-за заборов, цокают языками,
от зависти лопаются.
Над
садом нависла туча, ждёт божьей отмашки.
Громыхнуло совсем близко. В ветвях
зашелестело, зашумело. Хлынул гудящий
ливень. Тысячами ручейков растеклись
грунтовые дороги на улицах села. Нет
преград воде небесной. Земля радуется,
деревья пьют-не напьются. Молодняк в
посадке после дождя вверх вытянется.
Поливает его вода небесная щедро. Заодно и
коробку картонную, а под нею – альбом.
Мокнут фотографии, волной коробятся. А как
ливень утихнет, солнце на утро выглянет,
начнёт землю прожаривать. Растёкшие
фотографии слипнутся – конец чёрно-белым
дамам-господам и цветным современникам. И
прольётся другой ливень – из Наткиных слёз.
_______________
ставок
– искусственный водоём
жужалка
– остатки сгоревшего каменного угля
цяточки
– плоские мизерные камешки размером с
горчичное зёрнышко
кортит
– не терпится
16
февраля 2008 г., Фризойтэ, Германия.
