Блоги писателя А.Углицких:
Людмила КУЛИКОВА (Фризойтэ, Германия)
Живет
в Германии, пишет стихи и прозу.
Публикуется в Германии. В России - в
электронных журналах и на литературных
сайтах.
Свиделись
В новой квартире пахло
влажными обоями. Запах был приятен. Он
связывался с уверенностью в завтрашнем дне,
надёжностью и чувством владения
семьюдесятью квадратными метрами жилой
площади. Впервые за долгие годы скитания по
съёмным квартирам отпустил Толика
подспудный страх быть выселенным по
прихоти хозяев. Даже
многодневная нервотрёпка при подготовке к
переезду не смогла испортить ему
приподнятого настроения. С
обретением квартиры показалось Толику, что
он застолбил место на земном шаре и теперь
никогда не умрёт.
По случаю новоселья Анюта испекла рыбный пирог с яйцом и
зелёным лучком. Поставила его
на середину стола, за которым собралась
семья Титовых: отец, мать да четверо
ребятишек. Анюта раскраснелась, хозяйничая;
разливала чай, нарезала
куски, шутила с детьми. Дети звенели ложками
о чашки, размешивая сахар, и с нетерпением
поглядывали на поблескивающий
коричневой коркой рыбник.
Толик смотрел на семью и был счастлив. «Как
в детстве у мамы», - неожиданно подумал он и
почувствовал, как только что переживаемое
счастье затуманилось и потеряло лоск,
будто червячок поселился в совершенном
яблоке. Начал вспоминать, когда последний
раз писал матери. Кажется, в год рождения
первенца. Сейчас Алёшке тринадцать. Виделся
с матерью сразу после армии, потом уехал за
тридевять земель на стройку. С их
последнего свидания прошло двадцать четыре
года.
- Налетай! – задорно призвала Анюта, села
на стул и отхлебнула несколько глотков чая.
Сынишки зачавкали, озорно переглядываясь и
перемигиваясь, захлюпали ртами, втягивая
горячий янтарный напиток, и заёрзали на
стульях. Оживление за столом немного
расслабило Толика, он с благодарностью
принял у жены большой кусок пирога
и стал не спеша есть.
- Анют, а где
синяя папка с письмами?
- Я ещё три
картонных коробки не разобрала. Наверное, в
одной из них.
- Найди мне её.
- Срочно надо или подождёшь?
- Срочно.
Ребятишки уминали по второму куску, Анюта
подливала в чашки, улыбкой откликаясь на
весёлый детский гомон. Титовы дружно доели и
допили. Первая трапеза в новой квартире
оказалась неимоверно
вкусной и укрепила ощущение счастья.
Спустя час сидел Толик за кухонным столом
и просматривал содержимое папки. В ней
хранились несколько писем от сослуживцев, штук
двадцать армейских фотографий и
весточка от мамы. Когда он
уходил в армию, матери исполнилось
пятьдесят. Она писала ему длинные послания,
перечисляя деревенские новости и какие-то
мировые сенсации, шутила по-простому, по-бабьему
и неизменно заканчивала своим обычным: «Сыночку
Толеньке от мамы Оленьки». Молодого солдата
раздражали эти письма, он их прочитывал
бегло, рвал на мелкие куски и выбрасывал в
урну. Интересней читать письма от
девчонок, которые сотнями доставляла
армейская почта на имя «самого красивого»
или «самого весёлого» солдата.
Толик пожалел сейчас о тех уничтоженных
письмах. Сердце будто в размерах
уменьшилось – до чего неприятное чувство
сжало его. Он взял в руки единственное
сохранённое письмо матери, оставшееся с
давних времён. Развернул. «Здравствуй,
дорогой сынок Толик. Дошла до меня весть,
что твой отец, от которого ты родился, помер.
Уж и не помнишь его, поди. Малой ты был, когда
он нас оставил. Так папаня твой и не
удосужился сынка увидать, а ведь ты ему
кровный. И я тебя уж столько лет не вижу. Не
знаю, свидимся ли ещё». А
внизу добавлено: «Сыну Толе от мамы Оли». Присказку поменяла, -
отметил про себя Титов.
- Анют, отпустишь
меня? Мать надо навестить.
- Как не вовремя! Столько работы в
квартире и денег на поездку нет – всё
переезд сожрал.
- Что, совсем нет?
- Нет. Я зарплату получу через две недели,
твои отпускные на ремонт квартиры ушли,
получка у тебя только через месяц. Едва на
еду до моей зарплаты хватит.
- Значит, у Симоновых надо в долг брать.
- Что ж так приспичило? Столько лет словом
не вспоминал и вдруг
– «поеду»! А мне
одной с четырьмя бойцами по детсадам-школам
мотаться и на
работу успевать бегать.
- Чувство у меня нехорошее, Анют. Отпусти!
С детьми попрошу Любу Симонову пособить.
Если уж брать в долг, то – по полной. А, Анют?
- Да езжай уж, горемыка! – Анюта обняла
мужа, прижалась щекой к его щеке, постояла
так немного и пошла в комнаты, тешась
мыслями об улучшении семейного быта.
Дорога заняла три тягучих дня. Толику
странно было думать, что он едет домой, к
маме. Столько лет не был в этих краях!
Добирался сначала поездом, потом автобусом,
на попутке и пешком. Он преодолевал
последние сотни метров, ведущие к родной
избе. Шёл странной походкой - на ватных
ногах, часто вздыхал полной грудью, пытаясь
уменьшить волнение, и внимательно смотрел
окрест. Деревня изменилась. Обветшали и
вросли в землю избы. Все постройки были
одного цвета - серого. Кое-где ровными
грядками зеленели огороды, но в основном –
запустенье, безрадостное, вымороченное
отчаяньем. С трудом узнал родительский двор,
подошёл к выгнутому дугой штакетнику,
толкнул калитку, сделал несколько шагов и
остановился посреди небольшого подворья.
Огляделся, вздохнул ещё раз, прошагал к избе
и ступил на порог. Дверь оказалась
незапертой. Пересёк сени, толкнул ещё одну
дверь и вошёл в сумрак горницы.
- Есть кто живой? – спросил тихо.
- А как же! Я живая, – раздался голос из
чёрнеющего угла.
Глаза Толика скоро привыкли к темноте, и
он различил фигуру старушки,
примостившуюся на краю кровати.
Толик опустил
рюкзак на пол и присел на скамью.
- Из собеса будете? – спросила мать.
- Нет.
- Летом привезли чурки и уж месяц, поди,
жду, когда кого-нибудь
пришлют дров
наколоть и в сени перенесть. В прошлом году
зима была суровая, еле дотянула, думала,
заиндевею
в ледяной избе. Эту зиму ожидаем слабую, но
без дров и мягкая зима жёстко постелит.
- Давайте я вам
дров наколю! – вскочил Толик, неожиданно
для себя назвав мать на «вы».
- Сиди. Успеется. Чай, по другому делу
пришёл. Чует моё сердце, что снова про
пенсию новость плохую принёс.
Мародёрствуют начальники. Зачем у бабки
последнее отбирать? Ить той пенсии с
гулькин нос.
- А на что вы живёте?
- Из собеса шефствуют надо мной. Раз в
неделю приезжают, хлеба и молока привозят. А
когда и крупы с маргарином. Мало, конечно. Да
я экономная, тяну до следующего раза.
- А чем вы занимаетесь?
- Что?
- Что делаете?
- Сижу.
- Нет, я не про то,
что вы сейчас делаете. Я про то, чем вы
каждый день занимаетесь?
- Сижу. Что ещё делать? А ты по какому делу,
мил человек?
На чьём-то дворе
залаяла собака, кудахтнула курица, а с неба
донёсся гул летящего над облаками самолёта.
- Сын я ваш, Ольга
Герасимовна.
- Сы-ы-ын? – недоверчиво протянула
старушка, - Нету у меня сына. Пропал он.
- Как пропал?! Вот он я! Неужто не узнаёте?
Посмотрите внимательно.
- А мне теперь смотри–не смотри – всё
одно. Ослепла я.
- Как – ослепли?!
- А вот так. Не вижу ничего. В темноте живу.
Уж приноровилась да и экономия опять же –
электричество не трачу. Другие копеечку за
свет отдают, а у меня копеечек нету.
Правильно Господь рассудил: чем
государству за электричество задалживать,
лучше пусть бабка ослепнет.
- Я выйду на минутку?
- А чего ж, выходь.
Серо, неприглядно и бесприютно выглядело
подворье. Подул ветер и охолодил слёзы на
щеках взрослого сына. Завыл бы мужик, да
постеснялся чувства оголить. Скрипнул
зубами, вытер слёзы рукавом, высморкался в
сторону и пошёл к сараю. Там увидел гору
берёзовых чурок. В сарае отыскал топор,
выбрал чурку покрупнее и начал колоть на
ней дрова.
С работой Толик справился к вечеру. Дрова
ровнёхонько уложил по обе стороны
просторных сеней, взял несколько поленьев и
затопил печь.
- А кто вам печь растапливает? – так и не
решаясь назвать старушку мамой,
поинтересовался Толик.
- Сама. У меня на пальцах за столько лет
короста от ожогов образовалась, так что
если суну руку в пламя, то уже не больно.
Разогрели еду в кастрюльке, на
раскалённые круги печной плиты поставили
чайник. Ольга Герасимовна стояла у стола и
накладывала в тарелки кашу. Толик окинул
взглядом её фигуру и поразился изменениям.
Худенькая, седая, беззубая старая женщина
небольшого росточка с невидящими глазами,
улыбающимся лицом и обожжёнными пальцами
была его мамой. Он спинным мозгом ощутил
течение времени, а взглядом успел уловить,
как начинают блекнуть очертания фигуры
матери, истекая в небытие. Толик мотнул
головой, прогоняя видение, и спросил:
- Я переночую у вас?
- А чего ж, ночуй.
После ужина отправился Толик в боковую
комнатёнку на старый диван. Лампу не стал
зажигать, нашарил в потёмках одеяло, лёг не
раздеваясь, укрылся по самый подбородок и
крепко задумался. Не затем он сюда приехал,
чтоб каши отведать. Рассказать бы ей про все
его заботы, про то, как гробился на тяжёлых
работах - себя не жалел, чтоб лишнюю копейку
иметь. Как прежде, чем жениться, денег
поднакопил на шикарную свадьбу и на машину
– завидным женихом был. Пахал по две-три
смены, хватало и на оплату съёмных квартир,
и на шубу молодой жене и на кооператив
откладывал. На море семью возил и не раз.
Четверых сыновей родил, и у каждого – своя
сберкнижка на образование. Квартиру купил,
наконец. Большую, просторную. Не просто так
всё далось, ох не просто! Толик долго
ворочался с боку на бок, вздыхал, кашлял,
потом поднялся рывком и пошёл на ощупь в
горницу. На фоне светлеющего окошка увидел
чёрный силуэт матери, сидящей в своей
извечной позе на краю кровати.
- Не спите?
- Не сплю.
Он набрал воздух в лёгкие, чтоб одним
махом выложить матери историю своей
трудной жизни, как вдруг услышал:
- Я ить не знаю, кто ты такой. Помирать не
боюся, смерти каждый день жду. Господь не
торопится меня забирать, и ты Eго не торопи.
- Зря вы так.
Ничего плохого я вам не сделаю... Как мне
доказать, что я ваш сын?
- Зачем доказывать? Сыновья – они о
родителях пекутся, так же, как родители о
них когда-то пеклись. Я своего до самой
армии пестовала. В девятнадцать призвали
его. Пока был в армии, письма писала, думами
была с ним. А после армии приехал на два дня,
с тех пор его не видела. Знаю, что сынок у
него родился.
- Теперь уже четверо.
- Во-он как! А ты откуда знаешь?
- Ольга Герасимовна, я, я – сын ваш.
Помните, когда мне пять лет исполнилось, вы
щенка подарили? Я его вечером с собой в
постель брал, а вы ругались.
- Нет, не помню.
- А вот шрам на локте. Потрогайте! Вы обед
готовили, а я под руками вертелся и нечаянно
прислонился к раскалённой кочерге. Вы мне
несколько дней маслом подсолнечным ожог
смазывали.
- Не помню.
- А друга моего Ваську Петренко помните?
Он тоже
безотцовщиной был. С матерью его, правда,
вы не ладили.
- Не помню, мил
человек.
- Да как же так! Я и лицом на вас похож. Я –
сын ваш, а вы – мать моя.
У старушки
дрогнули веки. Толик не видел этого -
темнота
надёжно скрывала выражение лица матери.
- Однажды я влюбился. Мне было
четырнадцать, а ей двенадцать. Я привёл «невесту»
домой и сказал, что теперь она будет жить с
нами. Вы прогнали «невесту» и отлупили меня.
Помните?... Неужели ничего не помните? Как же
так – забыть такое!... Я заберу вас к себе.
- Нет, мил человек, мне здесь привычнее. Я
хоть и слепа, но каждый уголок знаю, каждую
стеночку. Ты иди спать, не тревожься. Утром
поедешь.
Толик проснулся с больной головой. Не
думал, что так повидается с матерью. Ожидал
чуть ли не праздничной суеты, слёз радости,
ахов и охов. А оно, вишь, как получилось. Не
признала мать сына своего. Ехал сюда с
тяжёлым сердцем, а уезжает с глыбой на душе.
Что-то подсказывало ему, повиниться надо
перед матерью, но не чувствовал сын вины
своей перед нею, значит, и каяться было не в
чем. От чая, предложенного матерью,
отказался. Закинул рюкзак на плечо, подошёл
к ней, не решаясь обнять на прощанье.
Всматривался в морщинистое лицо и
чувствовал, как слёзы наворачиваются на
глаза.
- Поехал я.
- Доброго пути.
Ступил на
подворье, оглянулся. В окне увидел мать.
Лицо её казалось печальным. Отворил калитку
и зашагал широким шагом по улице в сторону
околицы. Чем дальше уходил от деревни, тем
легче становилось. Чикнул воображаемым
ножом, отрезал широкий
ломоть жизненного хлеба, бросил его на
дорогу и сразу же успокоился. «У каждого
своя судьба. А мне семью поднимать надо», -
сказал сам себе Толик и зашагал ещё быстрее,
мысленно отправляясь туда, где был его дом,
жена и дети.
Ольга Герасимовна долго сидела на своём
посту у окна. Ни разу не шелохнулась.
Наконец, произнесла:
- Вот и свиделись, сынок. Успел, таки...
