Блоги писателя А.Углицких:
Маргарита НЕБОЛЬСИНА (Казань)
РАССКАЗЫ
Об
авторе: Небольсина Маргарита Викторовна
В
настоящее время работает зав. сектором
кадров Академии наук Республики Татарстан.
Печаталась в ж. «Казань», «Идель», газ. «Татар
иле» («Родные края»). Выпустила книгу
рассказов и повестей "Господи, не бросай
меня в терновый куст" (2009).
Прогноз
погоды
В
нашем институте, где я работаю секретарем
директора, практически невозможно найти
мужчину, в которого можно влюбиться.
Начальники и профессора уже давно
разобраны, НС (научные сотрудники)
мужеского пола всех рангов предпочитает
девушек помоложе, всякие остальные
сотрудники появляются изредка, получат
зарплату и снова исчезают. Есть, правда,
трое колоритных кандидатов «в самом
расцвете лет», которые требуют отдельных
характеристик.
Охранник
дядя Саша, отпраздновавший в прошлую
субботу 75 лет, работает только в дневное
время, потому, что в остальное время его
посещает всяческая нечисть, появление
которой он объясняет тем, что лет 100 назад
при строительстве института было
обнаружено старинное кладбище.
Электрик
Васильич, просыхает только в пятницу 13 - и
то только потому, что боится белой горячки,
свирепствующей, по его утверждению, именно
в этот бесовский день.
Владимир
Ильич, росточку невысокого, с блестящей, как
люстра Оперного театра, головой, который
числится то ли администратором, то ли
смотрителем и носит гордую партийную
кличку «Ленин».
Несмотря
на свою не очень презентабельную внешность,
женщин, претендующих на их благосклонность,
было как минимум, раза в два больше.
Сражаться с ними за первенство я отказалась
даже без первой попытки. Заинтересуйся я
этими мужчинами всерьез - тут уж мне точно
бы ничего не светило.
Варвара,
грозная и грузная бабища с громоподобным
голосом; худенькая уборщица Катя, тихая и
незаметная, как мышка-норушка, бывшая
балерина; машинистка Фарида, которая
бесконечно распечатывала свои стихи на
стареньком громыхающем принтере, и две
лаборантки неопределенного возраста − представляли
из себя спаяный и споеный годами коллектив,
который не потерпел бы в своих рядах
чужаков. Все дни рождения, революционные,
церковные и мусусльманские праздники, а
также все дни недели они отмечали вместе. И
никто не мог никого из них безнаказанно
обидеть, и никто не мог избавиться от них.
Это была старая гвардия, своего рода, мафия,
которая работала в этом здании почти с
Рождества Христова.
Мне
же было 35 лет, и уже давным-давно пора было
не только влюбиться, но хотя бы один раз
сходить замуж. Но что-то все не складывалось.
Дни проходили за днями, лето превращалось в
осень, а дальше − все
по кругу. Корпоративный Новый год, который
превращался в партийные собрания 70-годов
прошлого столетия, одинокие праздники в
компании с телевизором, отпуск на берегу
Волги в спортлагере и снова − осень.
Вообщем, жизнь не преподносила никаких
сюрпризов и даже не собиралась этого делать.Впереди
ждала пенсия, старость, многочисленные
кошки и собаки и шикарные похороны за счет
организации.
Но
однажды вдруг пропал наш директор.
Красавец-мужчина,
балагур и выпивоха, любимец женщин − мой
шеф – еще вчера, жизнерадостно похохатывая,
носился по этажам, вникая во все мелочи. Как
обычно, запанибратски хлопал по плечу кого-нибудь
из сотрудников, доверительно прижимался
безразмерным животом к очередной
лаборантке и, хитровато прищуриваясь,
напрашивался к ней на чай-кофе.
Поначалу
мы все, привыкшие к его неожиданным, без
объяснений, исчезнованиям − не удивились.
Но когда через три дня появилась
обеспокоенная жена, а любимая женщина, не
имеющая к жене никакого отношения,
почернела лицом от неизвестности, мы
встревожились не на шутку.Ответить на
вопрос, куда он подевался, не мог никто, а
телефон занудно сообщал о недоступности
абонента. Весь институт замер в тревожном
ожидании...
Похоже,
что весть о случившемся моментально
распространилась по всему городу, потому
что то и дело раздавались телефонные звонки,
которые начинались со слов: «а правда…». В
узких коридорах института сбивались
стихийные кучки, которые на все лады не
просто высказывали свои предположения по
поводу происшедшего, но и считали их
наиболее возможными и верными. Не отметался
ни один вариант: ни «зависание» на охоте, ни
поездка на Канарские острова с очередной
любовницей, ни жалкое желание спрятаться от
налоговой инспекции. Любители «мыльных»
детективов со знанием дела высказывались
по поводу похищения с целью обогащения или
даже происков конкурентов, стремящихся
перехватить у нас очередное ноу-хау и
внести смятение в ряды соплеменников. На
крайний случай была припасена версия о
неожиданной амнезии и бессмысленном
плутании нашего несчастного, голодного и
немытого, директора по улицам города.
Единственная
мысль о том, что нашего директора уже может
не быть в живых, считалась некорректной и с
общего согласия даже не обсуждалалсь. При
всем при этом никто не работал − жизнь
замерла.
Скажу
честно: директора стало жалко. Несмотря на
то, что не раз я мысленно обрушивала на его
голову все кары господни, он был неплохой
человек. Ой, почему был...
Если бы я разговаривала
с сотрудником милиции, он обязательно
зацепился бы за мою оговорку, и неизвестно,
чем закончились бы мои рассуждения для меня
лично. Он веселый, добрый, обладает бешеной
энергетикой и невероятной памятью.
Попавшему в его орбиту очень трудно
удержаться рядом с ним, но те, кто не
сорвался, никогда не пожалеют о том, что
судьба подарила ему встречу с этим
человеком. Грустно, что в моем шефе живет
еще один маленький человечек − нервный
и задерганный, вынужденный наступать на
свою гордость и подобострастно извиваться
перед сильными мира сего − его
жалко. За свое унижение он мстит
подчиненным. Неверно истолкованное
невнятно отданное указание, невовремя
выполненное поручение, даже форс-мажорное
обстоятельство, вообще − любая
мелочь «не по его» − способны сделать его
неуправляемым: выражение лица становится
свирепым, глаза наливаются яростью и гневом
– спасайся, кто может! В это время, если не
сумеешь раствориться без осадка, остается
только писать заявление об уходе. Сделать
это мне он предлагает, как минимум, один раз
в неделю. Но все-таки, думаю, благодаря моему
миролюбивому и незлобивому характеру,
делающему ему различные скидки, наш союз
существует достаточно долго.
Окончив
нелюбимый институт, я решила, что буду
работать секретарем в приличной фирме. В
объявлениях о вакансиях встречалась
достаточно высокая зарплата но требовался
опыт работы и знание татарского и
иностранного языка. Я решила, что это дело
наживное и приступила к поиску работы.
Недели шли, а я не получила ни одного
серьезного предложения. То есть меня
пригласили в три фирмы, но эти варианты я
сочла не то что не заслуживающими внимания,
а просто неприличными. Мне предлагали
копеечную зарплату. А, между прочим, я
вполне прилично знала компьютер и
оргтехнику, английский пусть не свободный,
но вполне достойного уровня, татарский
вообще был моим вторым языком. В общем, все
было безрезультатно. Объявления, где
предлагали высокую зарплату, имели
примерно такое содержание: «Девушка
20—25 лет, презент. внешность, без комплексов.
Обязанности: планирование рабочего дня
руководителя, телефон, ПК, офисная техника,
чай-кофе, встреча посетителей, неформальные
отношения с руководителем. Требования:
хорошие внешние данные, аккуратность,
целеустремленность, неконфликтность, без
комплексов». Такой вариант меня саму не
устраивал. И когда я совсем уже отчаялась,
подруга посоветовала мне обратиться к
нашему Сан Санычу…
Прошло
целых 12 лет. Естественно, за это время я
стала асом в своей профессии, заслужила
приличную зарплату, а еще — получила
большой опыт общения с людьми различного
уровня. Но в секретарях (даже высокого
полета) оставаться больше совсем не хочется.
Все мои попытки реализовать свой
профессиональный интерес в родной компании
успехом не увенчались. Шеф так и сказал
открытым текстом: ты нам нужна как
секретарь, зачем тебе
переквалифицироваться? То же самое я
услышала еще в одной компании, куда сходила
на собеседование, и в кадровом агентстве, в
которое обратилась за помощью. Мол,
секретарских вакансий мы вам сколько
угодно предложим, а вот найти вам работу по
вашей специальности экономиста – вряд ли.
К сожалению,
и личная жизнь моя не сложилась. Конечно, за
столько лет были и романтические увлечения,
и служебные романы, была даже первая – она
же и единственная − попытка
выйти замуж.
Мы целый
год были вместе с моим Игорем. Он работал
менеджером в нашем институте, зарабатывал
достаточно хорошо и мог позволить себе
многое. Когда мы оказались вместе, он не
жалел на меня ни времени, ни денег. Мы
перезнакомили наших родителей и начали
готовиться к свадьбе. Но случилась
банальная история, после которой мое
желание «сходить замуж» как-то незаметно
утихло. Однажды мне срочно нужно было в
рабочее время съездить домой. Игорь был в
командировке, и я, не ожидая никакого
подвоха, вломилась в свою собственную
квартиру вместе с водителем…Два
переплетенных тела на ковре не оставили мне
никаких надежд на будущее…А водителю
влетело за то, что он неизвестно где мотался
со мной, хотя он просто не мог привезти меня
с опухшими от слез глазами на работу.
После этой
истории я хотела уволиться, уехать, кануть в
небытие, Но Сан Саныч − спасибо ему −
он вошел в мое положение, сунул мне горящую
путевку и отправил в отпуск. А когда я
вернулась со сплава − посвежевшая,
загоревшая, Игоря больше не увидела. Он
неожиданно для всех − но подозреваю, не
для Сан Саныча − уволился.
В
дальнейшем моя личная жизнь не принесла мне
никаких сюрпризов. Может быть, виной мой
неуживчивый характер или непомерные
требования, предъявляемые к спутнику жизни,
может быть постоянная жажда нового, поиски
чего-то необычного. Ждать принца на белой
лошадке в 35 лет уже смешно, но и подбирать то,
что «другим не гоже», не
хотелось.
Думаю,
что здесь виновата и моя работа, которая в
последнее время почти не оставляет времени
на личную жизнь. Теперь я с грустью думаю,
что вся моя жизнь в роли «лица фирмы» в
окружении людей, многих из которых я теперь
даже не помню по именам, проходит напрасно и
вообще сомневаюсь, что у меня вообще хоть
малейший шанс вырваться из секретарей и
начать жизнь заново.
Да
и попривыкла я как-то… За столько лет
столько пережито вместе – и плохого, и
хорошего, что уже просто начинаешь думать: а
стоит ли что-то менять…Рядом люди, которые
тебя уважают, ценят, кто-то, наверное, даже
любит по-своему − чего
от добра искать добра. Всегда лучше, где нас
нет. А там, в призрачно-сказочной дали, и
начальник может быть Змеем Горынычем, и
сотрудники − ведьмочками,
и работы, как у Золушки, невпроворот. И еще
не факт, что там толпами бегают Иваны-царевичи
и ждут-не дождутся моего прихода. А личная
жизнь – вот она, рядом. У кого-то − жена
и любовница − обе
знают о существовании друг друга и довольно
мирно сосуществуют. Кто-то периодически
уходит в трехдневный запой, а потом
рассказывает леденящие душу истории,
послужившие причиной его отсутствия – и
убийство соседа, и кинднеппинг, и ДТП, в
которых он принимал непосредственное
участие. Кто-то широко улыбается тебе, а сам
ждет момента, чтобы подставить тебя и
наябедничать шефу. Да мало ли что творится в
небольшом коллективе − скучать
не приходится!
Но
иногда одиночество громко напоминает о
себе, когда меня вдруг не оказывается в
списке приглашенных на чей-то праздник
только потому, что «все подружки по парам»,
а мне вроде бы не стоит лишних раз смущать
чужих мужиков и расстраивать их жен,
наблюдающих с неодобрением за нашим
весельем. Оно не молчит по вечерам, а в
праздники − тем более, в бесконечные
новогодние каникулы, просто орет благим
матом. И как бы вымученно я ни улыбалась
окружающим, от меня за версту несёт
страданием. Люди это чувствуют и начинают
обходить меня стороной, как прокаженную.
Телефон молчит. И даже мама, которая всегда
активно вмешивается в мою жизнь, вдруг
начинает устраивать свою и даже не звонит. В
такие моменты мне страшно смотреть в окно,
ходить по улицам, потому что сотни других
людей разговаривают друг с другом по
мобильным телефонам, ездят на автобусах,
гуляют с детьми, ходят по магазинам, и…
смеются. И им нет до меня никакого дела…
Но
проходит время, я возвращаюсь в свой
сумасшедший дом, в свою «рабочую» семью,
снова начинаю жить ее делами и проблемами,
организацией корпоративных вечеринок, дней
рождений и прочих мероприятий. Массовиком-затейником
в душе я была с самого раннего детства.
Началось все с хороводов вокруг песочницы.
Позже моя фамилия всегда значилась в графе
«организатор мероприятия»: будь это
школьный огонек, студенческая вечеринка
или просто несанкционированная родителями
гулянка. А когда мне надоели бесконечные
встречи выпускников, совместные дни
рождения, поездки «на шашлык», на которых я
отвечала за все − от
еды-выпивки до жидкости для розжига костров
− замены мне не нашлось, и все эти
мероприятия тихо скончались без моего
неустанного присмотра. А поскольку помимо
организационных и заготовительных дел я
обеспечивала также культурную программу
− сценарии, песни-пляски,
конкурсы-аттракционы, поскольку не могла
позволить, чтобы организованное мной
мероприятие прошло скучно, все уже привыкли
к этому и стали просто потребителями моих
услуг. А мне стало скучно. Но организатор во
мне все-таки не умер, потому что нет для меня
ничего притягательнее, когда я в центре
внимания, окружающие выполняют все мои
капризы, я всем нравлюсь, и все в восторге от
меня. И благодарность, и всеобщее признание
– самая главная для меня награда. И снова
все хорошо, и мыслям об одиночестве нет
места в моей жизни! А неожиданная пропажа
нашего директора вообще отодвинула на
задний план мои мысли об одиночестве.
Настал очередной понедельник – день
оперативок.
Для
тех, кто не знает такого умного слова,
оперативка – это еженедельное собрание
десятерых важных дядечек, пухнущих от
собственной значимости, соревнующихся в
витиеватости названий своих должностей,
количестве подчиненных и качестве их
работы, и двух женщин − главного
бухгалтера, уже лет 50 находящегося на
пенсии и просыпающегося только тогда, когда
заходит разговор о деньгах, и юриста,
моложавой женщины, искусно скрывающей свои
комплексы под маской самоуверенности и
стервозности. Оперативки всегда проводит
шеф. Он умеет длинно и красиво говорить,
даже если он говорит о какой-нибудь ерунде,
за неимением других тем. Шеф всегда говорит
своими словами, лишь изредка сверяясь с
планом, который он от руки набросал перед
совещанием. Наш шеф – генератор идей. Они
рождаются у него на ровном месте и всегда
воплощаются в жизнь и приносят свои плоды –
правда, не всегда сладкие и аппетитно
выглядящие, потому что для достижения целей
используются все методы, и нечестные в том
числе. Остальные же говорят скучно,
монотонно, и их отчеты о проделанной работе
действуют на окружающих усыпляющее. Нить
разговора теряется, и каждый из
присутствующих думает только об одном: как
бы подавить в себе желание зевнуть. Зато
когда намечается «разбор полетов», все «оперативники»
сидят, понурив головы (повинную-то меч не
тронет), скромно опустив глаза, боясь
кашлянуть и попасть в немилость. В такие «черные»
дни запахи парфюма, витающие обычно в
кабинете, перебивает резкий кислый запах
пота и страха.
Раньше
мне казалось, что начальники – это
избранные. Я бы даже сказала, небожители. Но
каждая подобная оперативка понемногу
разрушила божественный лик моего шефа.
Теперь слово «директор» для меня
ассоциируется с мужчиной со своими
слабостями, страдающим избыточным весом,
умеющим говорить штампами, улыбаться
искусственной улыбкой, имеющим кучу
амбиций, любящим дорогие аксессуары −
начиная с лощеных визиток и заканчивая
навороченным мобильником, на котором он
умеет пользоваться двумя кнопками: «вкл» и
« просмотр».
Этот
понедельник не принес ничего нового. Ни
одного заместителя, ни одного начальника
отдела не было ни видно, ни слышно − оперативку
сегодня проводить было некому. Мы начали
привыкать жить без директора.
Почувствовали свободу. На волне всеобщего
смятения и ничегонеделания я вдруг поняла,
что не хочу больше работать в нашем
институте. У меня пропал весь интерес к
работе−
всё знакомо, всё
предсказуемо. Окружающие стали раздражать.
Стало бросаться в глаза, что слишком много
произносится лишних слов, много пустой,
ненужной суеты, бумагомарательства. Народ
каждые 5 минут ходит в курилку, в рабочее
время бегает за пивом, сидит на сайте
знакомств или качает киношки. И почти никто
не живет своей работой. Не дай боже
возложить на кого-то несвойственную ему
работу! Такой стон поднимается: и работы у
них много, и этот вид деятельности не входит
в их должностные обязанности…И для какого-нибудь
новоиспеченного кандидата наук западло
подежурить в праздничный день, потому что «кто
на что учился»… Ведь и зарплаты у нас в
последнее время стали нехилые, и премии, и
корпоративные вечеринки, оплаченные
директором − и все равно: без 10 шесть
народ начинает суетиться и потихоньку
тикать домой… Противно все. Я где-то
слышала, что чтобы не уйти в депрессию и
деградацию, нужно каждые два года менять
работу . Вот в следующий понедельник и начну
ее искать.. Но найдется ли на этом свете
человек, который бы не собирался с
понедельника начать новую жизнь? Пожалуй,
нет. Ох, вроде не бездельники, и могли бы
жить…
А в следующий понедельник появился мой шеф. Хитро расплывшись в жизнерадостной улыбке, он доложил, что вынужден был неожиданно уехать за пределы страны, поскольку в какой-то там стране третьего мира открывается наш филиал. А поскольку медлить было некогда, он махнул в командировку, не позаботившись предупредить об этом даже самых близких людей. Конечно, телефона там нет, мобильник недоступен − третий мир, что с него возьмешь! Такое впечатление, что его напичкали анашой, завернули в персидский ковер и вывезли в эту страну на верблюде! Но поскольку слова начальника не подвергаются сомнению, я доверчиво смотрела в его честные глаза, нисколько не сомневаясь, что в этой истории «шерше ля фам».
Неожиданно для самой себя выводы: нужно научиться воспринимать жизнь, как погодное явление: любая проблема – это просто тучка над головой. Ведь у природы нет плохой погоды. Дождик, ветер, но потом же снова выглянет солнышко! И мы сами творцы своей погоды. Надо все воспринимать философски. Или купить зонт. А назавтра я написала заявление об уходе…
Стеклышки
моего детства
Посвящаю моим родителям.
останься березой,
ягодой, вскриком птицы…
Останься
сказками Андерсена,
чистописанием…
Останься
Призрачной далью…
Р.Кутуй
Я родилась при Советской власти, когда
все сплошь и рядом − в том числе, и мои
родители − были атеистами и не верили ни
в бога, ни в черта. Бабушки же мои были
старой закалки, родились, когда Бог еще
существовал, и однажды тайно друг от друга и
моих родителей препоручили мою душу и
церкви, и мечети одновременно. Поэтому хоть
Бог и един, я надеюсь, что у меня целых два
ангела-хранителя.
Сейчас, когда уже прожита большая
половина жизни, все чаще и чаще начинаешь
обращаться к своей памяти, своему детству.
Детстсво осталось в памяти, как вечное
теплое и ласковое лето. Все его образы
связаны с домом,
школой, двором…
Одно из ранних воспоминаний − о моей
первой бабушке, матери отца. У нее простое
красивое, как в русской народной сказке, имя
– Маруся. Бабушку Марусю я помню плохо –
она рано умерла. У меня от нее сохранилась
только одна фронтовая фотография, на
которой у Маруси огромные
светлые глаза и вьющиеся русые волосы. В
моем раннем детстве она живет в маленькой,
узкой, как пенал, комнатке на ул. Бутлерова.
Из окон ее комнаты открывается
замечательный вид на Собачку (ул. Некрасова).
Целым приключением было завернуть за дом, и,
пока она не видит, съехать с горы,
умудриться при этом не вымазаться по уши в
глине, и оказаться на этой странной улице.
Словно из города попадаешь в сказочную
деревню. По улицам, задрав хвост, бегают
собаки, на окнах маленьких приземистых
домиков теснятся цветы, жмурятся на
солнышке упитанные кошки. Улочка тихая,
уютная и немного сонная…
Почему-то
мне вспоминается, что бабушка часто обижала
мою мать − та постоянно плакала, пряча от
меня слезы. Жаркий летний день… Маруся
опять за что-то ругает мою мать. Она плачет.
Сжав кулачки, разрабатываю жестокий план
мести. На самом верху широченной деревянной
лестницы стоит огромный, как корабль,
алюминиевый таз с мокрым бельем – баба
собралась развешивать его посередине двора.
Собрав все свои силенки 4-летней девчушки,
пинаю этот таз, сильно ушибив ногу – и плачу.
От боли и страха возмездия…Таз выскакивает
на улицу и опрокидывается прямо в грязную
лужу…
Другая бабушка, казалось,
была со мной рядом всегда. У нее
таинственное и необычное имя – Ануза.
Перевод ее имени с персидского стал понятен
мне только сейчас − «все еще, до сих пор,
по сей день». По сей день она – мой ангел-хранитель.
До сих пор я помню ее…
Мне
6 лет. Я живу с бабушкой Анузой и с
родителями в красивом, как сказочный замок,
доме Шамиля на Тукаевской. Шамиль – имя
такое нежное, звучит как музыка: ша-миль, фа-соль…Наверно,
принц из восточной сказки… Дому почти 100
лет, он построен в конце Х1Х века. На крыше
много башенок, и даже есть старинный ржавый
флюгер, который скрипит на ветру и пугает
меня ночами. Парадный вход ведет к широкой
мраморной лестнице на второй этаж. Наверху
лестница расходится в обе стороны. Справа –
огромная, обитая черным дерматином, дверь.
Звонок так высоко, что даже на цыпочках я не
могу дотянуться до огромной черной кнопки,
поэтому рядом с дверью стоит длинный прутик
− когда им нажимаешь звонок, раздается
громкий режущий ухо звук. За дверью – наша
коммуналка. Самая маленькая, но зато с
единственным балконом комнатка – наша. На
балконе мне следовало бы сидеть теплыми
летними вечерами и ждать принца Шамиля на
белом коне. Но балкон, обычно, занят
бабушкой, которая жует махорку, ласково
щурясь на солнце. Когда она не читает свои
потрепанные книги на арабском языке, она
рассказывает о своей жизни.
Бабушка
моя, Насырова Ануза Габдулнасыровна,
родилась 22 апреля 1885 года в д.Олы Торма в
семье муллы. Когда ей исполнилось то ли 15, то
ли 16 лет – сейчас она уже и сама не помнит
− ее украл
будущий муж, Ерусалимов Низаметдин, отец
которого – мой прадед − когда-то
совершил хадж в Иерусалим, после чего и стал
носит такую необычную для всех фамилию
Ерусалимов.
Йерусалим,
ирусалим…Русалки какие-то получаются на
лимане…А что такое лиман – не знаю…Или
город такой −Рус алим…
Бабушка
прикрывает глаза и замолкает. Потом
улыбается и вспоминает про своего дядю,
который убил напавшего на него волка,
засунув в оскаленную пасть варежку. Волк
задохнулся от такого обращения, а дядю
после этого случая стали называть «Буре
утергэн» − «убивший
волка».
−
Давани, а что дальше ?
−
Дальше, балам, − бабушка почти 10 лет
прожила с русским зятем, моим отцом, и
разговаривает на своем, татарско-русском
языке – пожар была.
Низаметдин
увез свою молодую жену в Астрахань. Тепло
там, фрукты…Работать устроился на сахарную
фабрику. Однажды она загорелась. Мой дед
одним из первых оказался на пожаре и спас
хозяйское имущество, за что хозяин щедро
вознаградил его. Этих денег им с лихвой
хватило на то, чтобы вернуться к себе на
родину, в Тетюши, купить огромный
пятистенный дом на холме – где-то в районе
ул.Пролетарской - скотину, утварь, одежду…
−
Айда, балам, чай эчабез, − прерывает
бабушка свой бесконечный рассказ. Она
заваривает для меня чай в большом чайнике, а
себе кипятит плиточный в маленькой
кастрюльке на керосинке. По всей кухне
разносится чудесный аромат. Чай получается
темный, наваристый. Бабушка разбавляет его
молоком и идет на балкон. Я несу следом свою
маленькую эмалированную кружечку с
надписью «Ленинград».
В
тени липовых деревьев мы потягиваем чай.
Бабушка продолжает рассказ, листья шепчут
что-то свое, и я, сидя на маленькой скамеечке,
разомлев на солнце от горячего чая с
калиновым вареньем, прижавшись к
бабушкиной ноге, засыпаю…
Широкое-широкое
поле. Под ногами серебряной лентой
волнуется ковыль. Я иду по полю навстречу
ветру и оказываюсь на высоком волжском
берегу. Вдруг я слышу тонкий свист.
Оглядываюсь − далеко в поле мальчик
ведет коня на водопой. Золотистая грива
стелется по спине и почти переплетается с
серебряными прядями ковыля.
−
Салям, − кричит он мне.
−
Здравствуй…Какой красивый конь…Как его
зовут?
−
Это же конь твоей бабушки! Разве ты не
знаешь ? Это Алтын.
−
Какое красивое имя…А ты кто?
−
Я? Я же Гильм. Когда ты станешь большой, я уже
буду известным ученым. Академиком. Очень
знаменитым…
−
Сопли утри, академик! Опять загонял нашего
коня, бездельник! Еще и на Волгу зачем-то
повел – загубить хочешь! Сейчас бабушку
кликну…
Сквозь
сон до меня доносится голос:
−
Эй, кызым, ты меня слушаешь?
−
Да-да, давани! А кто такой Гильм?
−
О, балам, сейчас это очень известный ученый,
химик. Гильм Камай. Он пас у нас коней, когда
был мальчиком. Жил недалеко от нас, приходил
сначала просто смотреть на лошадей, потом
начал ухаживать за ними.
Дом,
в котором жила моя бабушка, стоял на самом
высоком месте, на холме, с которого была
видна Волга. И когда в Тетюши приходили
красные, дом переходил к красным, когда
приходили белые − к белым, а бабушка с
семьей ютились в сарае. Когда умер муж,
бабушка занималась гаданием и
предсказывала судьбу ушедших воевать
односельчан – так она сумела прокормить
свою многочисленную к тому времени семью.
−
Балам, хочешь погадаю тебе?
Я
с замиранием сердца смотрю, как бабушка
скатывает из ржаного хлеба шарики,
открывает свою старинную книгу с арабской
вязью, находит какую-то табличку и,
помолившись, начинает бросать шарики на нее
− впереди меня
ждет прекрасное будущее…
А
впереди было еще лето в Тетюшах. Было
широкое- широкое ковыльное поле, как во сне.
Высокий холм на берегу Волги, обдуваемый
ветрами со все сторон и бесконечно длинная
лестница от пристани. Помню, жили у Шулаевых,
тети Нюры и ее мужа Набиуллы на
Пролетарской, 19. Сад был перед домом и
проваливался куда-то в овраг. Бесконечное
море душистой черной смородины, которую мы
собирали ведрами.
Помню
дедушку Пашу. Он был рыбаком, плел сети и жил
на берегу Волги. На столе у него не
переводилась стерлядь – и жареная, и
вареная, и печеная…
Внучка
у него − Шура.
Рыжая-рыжая, как солнышко. И вся в
конопушках. Я завидовала ей – красивая. А я
– в очках. Сидим на лугу в огромном
оцинкованном корыте и дергаем друг друга за
волосы − кого из нас больше любит дедушка
Паша…А когда меня искусали земляные осы,
мне было уже не до любви. Глаза закрылись,
солнце померкло − настал конец света…
Хотя
для меня он настал раньше. В
Офтальмологической клинике на Бутлерова
мне закапывали в глаза атропин, от которого
зрачки мои расширялись, и по улице до самого
Дома Шамиля на Тукаевской, где мы жили, я шла,
осторожно переступая ногами, с
полузакрытыми глазами и грустно размышляла
о своей несчастной доле. После нескольких
врачебных приемов мне был поставлен
диагноз «астигматизм», о котором никто из
моих многочисленных родственников никогда
не слышал, но получил разъяснение от моей
бабушки, что «баланын кузендэ - перелом
лучей». Родственники с ужасом смотрели на
меня, поскольку так ничего и не поняли, и
горестно рассуждали о моем будущем.
Спасением от всех этих переживаний были мои
прогулки с бабушкой на берег Кабана.
В
начале 60-х там не было красивой набережной с
клумбами и скамейками. По травянистому
склону можно было спуститься к воде и
похлопать по ней ладошками. Тогда брызги
обязательно попадали на одежду, и бабушка,
боясь гнева моих родителей, ворча на меня,
скорее по привычке, вела меня сушиться к
кому-нибудь из своих многочисленных подруг,
живущих рядом с мечетью Марджани. Имен и лиц
я уже давно не помню. Помню маленькие чистые
крылечки, блестящие крашеные полы, покрытые
самодельными половичками, море герани на
низеньких подоконниках, узорные сундуки, в
которых, наверняка, хранилась масса
интересных и полезных вещей, чай с
калиновым вареньем.
И
перед уходом каждая из них доставала откуда-нибудь
из комода отложенную до лучших времен
карамельку.
Новый
год…Кинотеатр «Татарстан». Перед
киносеансом играет оркестр Виктора Деринга.
Мы, дети сотрудников – моя мама работает
там старшим киномехаником − бегаем
по всему кинотеатру в новогодних костюмах
снежинок и зайчиков, а в перерывах между
беготней танцуем под оркестр перед
зрителями.
В
фойе продается мороженое. В огромной
коробке − вафельные
стаканчики. Мороженщица накладывает в них
пломбир ложкой. Все сломанные стаканчики
перепадают юным артистам.
В
кинотеатре «нон стоп» идут кинофильмы. «Алые
паруса», «Человек – амфибия»…Мест в
детских садах не хватает, и мы, дети
сотрудников, торчим на балконе целый день.
Смотрим бесконечные фильмы, влюбляемся в
молодого Козакова, Коренева, завидуем А.
Вертинской, играем в дочки-матери, поем
песни…Нам наплевать, что зрители
недовольны. Куда же нам деться, бесприютным?..
Когда
кино надоедает, мы выходим во двор «делать
секретики»: достаем припасенные бутылочные
стеклышки – цветные самые редкие, поэтому
самые ценные – рвем пожухлую траву,
ультрамариновые цветочки цикория, «вертолетики»
американского клена… С завистью смотрим на
мальчика, у которого отец работает
осветителем − у
него целое богатство: стеклышки от софит
− ярко-красные,
синие, желтые… Он щедро делится с нами
осколками, и мы до бесконечности украшаем
чахлый пыльный дворик узорами.
Я
иду в 1 класс в школу № 104 на ул.Ульяновых.
Теперь мы живем на Комлева, в замечательном
старинном доме, где живут привидения. Они
бродят ночами, скрипят старинными
паркетными полами, шуршат дровами в печи,
шепчутся на балконе. На балконе старые,
рассохшиеся полы. В огромные щели виден
асфальт и макушки проходящих под ним людей.
Я плещу водой из кружки на проходящую
лысину и замираю в ужасе, прижав голову к
коленям. Лысина задирается наверх,
внимательно смотрит «эй, кто там» −окликает
и, не услышав ответа, продолжает свой путь.
На
заднем дворе растет старый клен. Он
перекинул свои ветви на забор, и на них
теперь очень удобно лежать, спрятавшись в
кроне. Можно наблюдать за проходящими мимо
людьми, слушать их разговоры…Сюда почему-то
любят приходить целоваться или пить
портвейн. Приходится быть невольным
свидетелем. Стыда как ни бывало − в
кино я еще и не такое видела!
Меня
приняли в пионеры в музее В.И.Ленина.
Галстук полыхает на груди, прикрывая значок
с изображением Ленина. Я придерживаю его за
кончик, чтобы не мешал мне гордиться, важно
верчу головой по сторонам, смотрюсь во все
окна и витрины.
Чуть
позже я горжусь тем, что учусь в школе № 19.
Вообще здесь мне очень нравится. Только
страшно ходить в туалет – там всегда темно,
и пугают мальчишки. Зато в буфете очень
вкусные пирожки с повидлом. И еще есть
замечательный музей и много-много всяких
фотографий. Пока я еще не знаю, кто такие
Василий Аксенов, Роальд Сагдеев, Рустем
Кутуй…
Бабушка
читает намаз. А я истинная атеистка. Нам
рассказали, что бога нет. А бабушка молится
− не знает, что
Бога отменили. Я пристаю, мешаю ей, учу жизни.
Бабушка отмахивается, как от осенней мухи, а
когда терпение кончается, обещает
нажаловаться родителям.
Родители
у меня строгие: после школы – домой,
допоздна не гулять, уроки выучить без
напоминаний. В воспитательный процесс друг
друга не вмешиваются. Если меня ругает отец
− мать
заступается и подсовывает какую-нибудь
вкуснятину. И − наоборот.
Мы
едем на теплоходе «Десна» по Волге до
Астрахани. Мелькают пристани, города…А мне
интересно лазить по кораблю, бегать по
палубе, подставляя лицо ласковому ветерку.
Обратно вместе с нами в каюте едут ведра с
зелеными помидорами, сливами и целый мешок
воблы. Воблу родители раскладывают на
шифоньере – досушиваться. Почему-то у нее
очень вкусные спинки и хвостики, которые
потом обратно не вырастают…Досушиться
удалось только ребрам!
Мы
в Ленинграде. Самое большое чудо для меня
− в пакетике по 4
копейки продается самая настоящая
газировка. Ее можно пить до бесконечности…
Из путешествия я привожу заводного
плюшевого медвежонка. Однажды он остался на
балконе под дождем и рассыпался, бедный
медвежонок из прессованных опилок!
По
телевизору показывают похороны Юрия
Гагарина. Я прячусь на балконе, прижимаю к
себе его фотографию и обливаюсь горькими
слезами. Я обещаю никого в своей жизни
больше не любить так, как его.
Первая
в моей жизни смерть. Моя давани. Ее лицо − необычайно
молодое и умиротворенное. Обернутое белой
тканью по мусульманскому обычаю, ее тело
вызывает благоговейные чувства, смешанные
со страхом. Я смотрю на все, что происходит в
этот день, откуда-то со стороны, словно
смотрю фильм. Я не понимаю и не принимаю
смерть. «Не со мной, не со мной…».
Жизнь
устроена так, что самые родные и близкие
люди оставляют нас, когда приходит их час. И,
к сожалению, ничего нельзя исправить и
изменить.
А
мы все ближе и ближе подходим к краю. Уже нет
бабушек и дедушек, отцов и матерей. Никто не
прикроет нас больше от проблем и забот, от
промозглого ветра и холодного дождя…
Настанет
время − и мы тоже
уйдем. И нашим внукам останутся только
воспоминания о нас − пронзительно-
яркие как небо в начале осени.
Послать рукопись, сообщение, комментарий
