Андрей  Клавдиевич  Углицких:  Журнал  литературной  критики и словесности    

ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ 

И СЛОВЕСНОСТИ

основан в декабре 2001 года

Главная страница

Новости

Содержание

Проза

Поэзия

Критика и публицистика

Журнальные обзоры

Обратная связь

Наши авторы

 

Блоги писателя А.Углицких:

 

"Живой журнал"

 

"Писатель Андрей Углицких"

 

 

 

Мария ОРЛОВА (Москва)

 

СEВОЧКА

 

 

ЗОЛОТО

 

Первый  раз я увидела Севочку в лесу. Была весна, и под распускающимися липами  сияли целые поля медуницы. Среди них то и дело попадались высохшие кучки лосиного помета. Лосей под Москвой тогда было страшно много.

Mы срывали медуничные цветочки и высасывали из них нектар. Вдруг Севочка наклонился над одной такой кучкой:

- Нет, удивительная форма! Чистейшее яичко. Это же надо придумать! Такая красота и где? Пожалуй я попробую сделать из них бусы.

- И подаришь их Светке? - съехидничал кто-то.

- А что, отличные бусы выйдут - покрашу,  покрою лаком, - Севочка стал собирать будущие бусы в полиэтиленовый пакет.

Тут мы с Сережкой тоже вдруг увидали, какие замечательные бусы рассыпаны под ногами, и тоже стали просить полиэтиленовые пакеты, но наши родители нам наотрез отказали и запретили даже швыряться друг в друга легкими яичками из спрессованный травы.

А Севочка говорил, что в лесу нет ничего грязного, все стерильно:

- Вот даже земля. Понюхай, как пахнет, разве же это грязь? - он протянул нам горсть земли с трухлявыми листьями, со мхом и с черной жужелицей, которая от ужаса скрылась у него в рукаве. И запах этот навсегда остался в памяти - запах совсем иной, таинственной жизни.

Пока взрослые разводили костер, мы с Сережкой и с Севочкой залезли в ручей поискать окаменелости. Мне сразу же попался здоровый камень величиной с миску, в который была впечатана совсем целая окаменелая раковина.

- Замечательная находка, - сказал Севочка. - В музее это был бы первый экспонат.

Конечно нельзя было оставлять первый экспонат погибать в ручье. Пришлось взять его домой, положив в капюшон куртки, как в рюкзак.

- А это что? - я показала ему совсем неинтересный булыжник  с какими-то блестящими точечками. Севочка разглядывал его со всех сторон и тихо и очень серьезно проговорил:

- Скорей всего, это все-таки золото.

- Мы золото нашли! - заорали мы с Сережкой и вдруг увидели, что все камни в ручье золотые. Они сияли на нас своими золотыми вкраплениями, когда мы складывали их в кучу на берегу. А Севочке, конечно, повезло, - ему попался самородок - бульник с самым крупным куском золота. Он сказал тогда, что, пожалуй, эта жила будет получше, чем иное месторождение на Клондайке.

И вдруг мы заметили, что уже не одни в ручье. И впереди,  и сзади нас бродили, согнувшись, какие-то люди.

- Ну вот, - подумали мы, - зачем мы так орали, - они теперь все наше золото соберут. Но Севочка сказал, что тут на всех хватит, ведь нам не унести и того, что мы уже собрали.

Все золото мы честно разделили на троих. До сих пор оно попадается мне в разных углах квартиры. А  камень с окаменелостью и сейчас служит грузом для квашеной капусты. 

 

ЯЙЦО ДИНОЗАВРА

 

       Мы поднимались по Рождественскому бульвару. Я, папа и Севочка. Севочка был гений, потому что был художник и не кормил собственных детей. Что гений - это говорил папа, а что детей не кормил - мама. Папа гением не был, потому что он хоть и был художник, но кормил собственных детей, то есть меня.

       Я шла и думала: "Неужели мы тут с папой на санках катались?" И вдруг я увидела каменное яйцо. Оно лежало на том самом газоне, по которому мы зимой летели на санках до самого общественного туалета.

       - Яйцо окаменевшее! - закричала я.

       Оно было тяжелое и холодное, все в желто-серой грязной скорлупе, а в одном месте скорлупа была отковыряна,  наверно  когда  цыпленок пытался  родиться,  и оттуда светилось что-то коричневое и прозрачное.

       - Ага, - сказал папа, продолжая говорить с Севочкой.

       - Ух ты! - сказал Севочка, - какое здоровое. Это скорее всего яйцо динозавра, - он поднес его к уху и стал слушать.

       Тут я узнала, что в доисторические времена у нас на Трубной площади протекала большая река, а на Рождественском бульваре росли гигантские папоротники. На месте туалета была пещера в горе, по которой мы идем, и туда залетали зубастые крылатые ящеры и заходили огромные динозавры. У динозавров было гигантское туловище и маленькая головка.

       - Тяжелый низ и легкий верх, - сказал папа.

       А когда по Рождественскому бульвару пошел ледник, то все динозавры замерзли.  А кто не успел родиться, тот замерз прямо в яйце и потом окаменел.

       - А если я положу его на батарею, он отогреется? - спросила я.

       - Я бы попробовал, - сказал Севочка. - Только должен тебя  предупредить, что среди них попадаются довольно свирепые.

       Я завернула яйцо динозавра в носовой платок и всю дорогу до дома несла в руках. Дома я вымыла его теплой водой с мылом и положила на батарею.

       Утром мама стала открывать занавески,  задела яйцо,  и оно упало ей на ногу.  Мама застонала от боли,  а потом стала говорить, что я тащу в дом всякую гадость,  захламляю комнату булыжниками, и чтоб я все сейчас же выкинула.

       Я так испугалась, что яйцо разбилось или треснуло, что ничего не ответила. Но оно оказалось целым. Тогда я спрятала его под батареей за дуниным столом. Несколько дней я переворачивала его разными боками к батарее. Мне все казалось, что отбитой скорлупы стало чуть больше. Может он по ночам вылупляется? Я подносила его к уху, но ничего не слышала.

       А в один прекрасный день яйца под батареей не оказалось. "Ночью вылупился и убежал, - подумала я, - а скорлупу съел. Куры ведь клюют скорлупу."

       - Дуня, ты мое яйцо не выкидывала? - поинтересовалась я на всякий случай.

       - Нет, - ответила Дуня, - никакого яйца я здесь не видела.

       Я чуть не заплакала от обиды на того, который вылупился: "Ну почему он мне не показался,  ведь это же я его отогрела, а он сразу бежать. А  ведь  у  нас же зима будет,  и он опять замерзнет, если только выбежит на улицу. Может быть он все-таки где-нибудь на кухне прячется?"

       Я налила в блюдце молока и поставила его под Дунин стол. Молоко стояло два  дня,  его никто не выпил и оно прокисло.  Дуня сказала, что я к ее столу тараканов приваживаю и вылила молоко в раковину.

       Так и исчез неизвестно куда последний динозавр на земле.

 

 

Подвал

 

       - Ну что?  К Севочке зайдем? - спрашивала я каждый раз,  когда мы после леса поднимались по эскалатору со станции "Кировская". Отец немного колебался, но я всегда знала, что победа будет за Севочкой. Выйдя из метро, отец в нерешительности останавливался,  неуверенно смотрел на меня, но я уже поворачивала налево к магазину  "Чай, кофе". Он догонял меня со словами:

       - Ну ладно, только недолго.

       Мы покупали пачку халвы,  переходили улицу, докупали к халве две селедки пряного посола и шли в Бобров переулок, где в темном, сыром полуподвале жил Севочка.

       Севочка был художник. У него была жена, и другая жена... и, кажется, еще жена. А вот детей у него точно трое.  Или четверо. Нет, скорее трое.  Все эти количества не имеют никакого значения, потому что, как я его помню, Севочка всё время жил один.  Нет, не один. У него был пес Гриша - здоровый, терьерного вида мохнач с лицом, Севочка спас его от потопления,  и ворона Варя, выменянная на полмороженого за двадцать две у мальчишек. Когда я спросила, почему Варя стоила всего полмороженого, Севочка ответил, что другую половину он уже съел к тому времени, как встретился с Варей.

       Каждое воскресенье после леса мы заходили к Севочке  в  гости  с пачкой халвы и двумя селедками пряного посола.

       - Привет, - говорил Севочка, отрываясь от странной конструкции, которая служила  ему мольбертом. - А я вот новую картину родил, - говорил Севочка, словно стесняясь.

       Мы осторожно, чтобы не провалиться под пол, пробирались к севочкиному мольберту.

       - Да-а-а! - тянул отец точно таким же голосом, которым говорил со мной, когда я показывала ему свои немногочисленные  произведения. - Была в нем и снисходительность, и ирония, и, что больше всего меня злило, какое-то несерьезное, дурацкое отношение.

       - Это что-то феерическое, - заключал отец.

       С тех самых пор мне так и представляется  это  непонятное  слово "феерическое" в виде севочкиной картины: яркие радостные пятна разной формы и величины  разлетаются  по  всему  холсту  от  какого-то странного рыже-желто-черного сгустка.

       - Да, - говорит Севочка и как будто весь светится: и штаны его, сплошь покрытые красками,  в основном почему-то желтой и красной, и красный свитер с серыми разлезшимися заплатами, которые ставила еще самая первая севочкина жена, светится севочкина лысина, такая лысина, такая... как у апостола Павла, чье изображение висит у него над столом, светится  седая  борода  и голубые-голубые глаза светятся и стыдятся чего-то одновременно.

       - Да, - говорит Севочка, - Я ее назвал "Гриша купается в луже".

       Потом Севочка ставит на плиту заляпанную кастрюлю вместо  чайника. Он возится долго, потому что ручек на газовой плите нет, и сначала всем приходится искать запропастившиеся куда-то плоскогубцы.

       - Ой,  а  у  меня  же ничего нет, - вдруг спохватывается Севочка, только вот один лимон остался. - И Севочка показывает засохшую половинку лимона.

       Отец достает из рюкзака измятые недоеденные картошки, мокрый раскрошившийся хлеб, на который почему-то каждый раз просыпается соль. Чай у нас тоже всегда настоящий - индийский, и, наконец, две серебряные селедки пряного посола и пачку халвы. Севочка отгребает грязную посуду и стелет чистую газету на стол. Я сажусь на диван под стеллажом. Единственное  безопасное место у Севочки - на диване под стеллажом,  потому что его строил еще мой отец. На стеллаже навалены раковины,  черепки,  старые монеты,  сухая тыква,  Щипцы для снятия нагара со свечей,  стеклянные поплавки для  сетей,  какие-то сухие рыбы, осколки морских ежей и, наконец, настоящий человеческий череп. Ко всему остальному в подвале нужно было относиться с  осторожностью. Всё здесь было подвижно и жило своей собственной жизнью. В любую минуту оно могло упасть или на вас или под вами.

       Я садилась под стеллажом на диване и разворачивала халву. Гриша клал голову на стол рядом со мной, чтобы находиться в центре всех съедобных ощущений, а отец, сидя напротив на старом фанерном чемодане, начинал чистить селедку. Севочка в это время рассказывал нам, как он ездил на БАМ зарабатывать деньги.

       Севочка работал ретушером  в  каком-то  издательстве  и  получал шестьдесят рублей.  Время от времени его оттуда выгоняли за то, что он вечно задерживал работу, и тогда его первой жене приходилось упрашивать своих издательских знакомых взять его обратно.

       - Это подло с моей стороны, - говорил Севочка, - что я не могу кормить своих детей.

       И вот он поехал на БАМ, чтобы привезти много денег и раздать всем своим женам. На БАМе Севочка должен был оформлять магазины в строящихся поселках.

       Над первым магазином Севочка долго думал, пока у него не созрело оригинальное цветовое решение. К сожалению, я уже не помню всех подробностей созданного  интерьера,  но черный потолок с красными светильниками запомнился мне на всю жизнь.

       - Да! - говорил Севочка, - это было потрясающе. В этом магазине возникла особая таинственная атмосфера. Каждого, кто туда входил, охватывал некоторый  шок и он готов был купить всё,  что попадалось на глаза.

       Но директором магазина оказалась ничего не смыслящая в искусстве женщина. Она наняла маляров,  которые три дня закрашивали  севочкин замечательный потолок.  А Севочке она отказалась платить за работу, сказав, чтоб он радовался тому,  что с него не будут требовать возмещения за нанесенный ущерб.  Севочка сразу потерял интерес к дальнейшей работе и заработанных денег едва хватило на обратную дорогу. Зато он  взахлеб  рассказывал о старухах, у которых жил, о комсомольской свадьбе,  на которой ему пришлось быть свидетелем, где несколько нарушенное  свадебное платье пришлось прикручивать к невесте телеграфной проволокой, так как нигде не было ниток, а проволоки везде валялось пропасть.

       А еще Севочка привез оттуда люльку. Старую-престарую, без всякой резьбы и росписи, просто такое деревянное трухлявое корыто.

       - Севочка, зачем тебе люлька, у тебя же дети уже большие? - допытывалась я.

       - Знаешь,  она так как-то лежала на мусорной куче... Ну я просто не мог ее не взять. Ты посмотри, какое дерево - это же века! Сколько в ней поколений выросло! Хочешь я тебе ее на свадьбу подарю?

       В одиннадцать часов мы спохватывались, что не позвонили маме.

       - Ты звони, - говорил отец, - это из-за тебя мы зашли.

       - Интересно, кто из нас отец? - отвечала я.

       Отец вздыхал и брал трубку. Мы с Севочкой затихали и долго слушали вырывающийся из трубки возмущенный мамин голос.

       - Тебе мыться надо? - спрашивал меня отец, отрываясь от телефона.

       - Нет, не надо, - говорила я и совала себе под нос косу, от которой так приятно пахло дымом. "Пахнуть дымом в общественных  местах неприлично," - вспоминала я мамины слова.

       - Всё. Мы выходим, - заканчивал отец и клал трубку.

       С сожалением мы поднимались,  забирали свой перочинный нож и завязывали рюкзак.

       - Ну вот, а про лимон опять забыли, - говорил Севочка.

       Мы прощались и на ощупь в кромешной темноте выбирались из  Севочкиного подвала.

 


ТРУБА   НА  ЖЕЛТОМ  ФОНЕ

 

Бывают люди с совершенно непонятной жизнью. Невесть что, а не жизнь. Вперемежку какие-то жены, какие-то дети... Не  дома у них, а лачуги - вот-вот  снесут, кто-то пустил пожить. Ни работы, ни зарплаты. Что это за люди такие? Упаси Бог связываться с такими.  А все равно все связываются, притягиваются непонятной силой, как к бабочке в первый теплый день после зимы.

Всегда обиженных вокруг них столько же, сколько очарованных. Очарованные  им женщины, в одиночку воспитывая его детей, переходят в разряд смертельно обиженных .

И когда они умирают под опекой самой милосердной женщины из их окружения, кто-нибудь скажет: "Загубленная жизнь".

- Загубленная жизнь, - сказала Нина, когда мы вспоминали недавно ушедшего Севочку.

- Да, много ему было дано. Уж если кто среди нас был художник, так это Севочка. Не сумел он этим распорядиться.

- А помнишь, я как-то ему попеняла, что не зайдет ко мне никогда. Так он мне сказал: "Нинуша, ты мне самый родной человек, я же тебя во сне видел - в красном на зеленом, разве я тебя могу забыть?

Да, Севочка был художник, самый настоящий - всегда бездомный, голодный и веселый. Он часто  приходил к нам на Колобовский всегда в одном и том же красном свитере, который можно было распускать с любого места - отовсюду торчали расползшиеся нитки.

Когда нас не было дома, Севочка сидел на кухне с соседкой Дуней. Она его жалела и подкармливала, пока кто-нибудь из нас не приходил. Севочку  очень приятно было подкармливать - так он удивлялся самой простой пище.

Однажды я их застала за серьезным разговором. Дуня жаловалась на нонешнюю молодежь. Совсем она стыда не имеет, Ее-то внучатый племянник от армии бегает, это что!  А  Севочка сказал, что зря, конечно. Вот он, Севочка в свое время два года отслужил и считает это время самым замечательным и ярким в своей жизни. Когда я стала допытываться, чем же он там занимался, оказалось, что в основном эти два года у него прошли на гауптвахте за чисткой сортиров, но это ничего не значит, зато какие там колоритные были люди.

У Севочки не было никакого образования, и как-то раз он решил  окончить школу и получить аттестат зрелости. Севочка задумал поступать в институт, в полиграфический. Дочь у Севочки уже была школьницей, вот он и решил ее обогнать.

Школа была вечерняя, порядки - мягкие и Севочка умудрился все сдать, тогда как раз боролись за всеобщее среднее образование. На всех экзаменах он весьма часто отпрашивался в туалет и там из окошка выбрасывал записку с условиями задач или темами сочинения, возвращался и часа два рисовал корпевших над работой выпускников. Потом опять шел в туалет и в консервной банке на веревке поднимал готовую работу.

Но на этом Севочкино образование закончилось, в институте порядки были жестче. Тогдашняя Севочкина жена  очень расстроилась, она в то время еще надеялась хоть на какую-нибудь Севочкину карьеру.

У Севочки время от времени появлялись жены, но когда появлялись дети, они вскоре уходили от него,  так им было легче, и Севочка всегда оставался один, потому что он был художник  всегда, и, наверно, этих женщин  воспринимал как-то по особенному, как неповторимые сочетания форм, цветов и объемов.

Когда Севочка заболел, по счастью с ним была очередная жена, немолодая уже женщина, детей у нее не рождалось, поэтому  она так и осталась с Севочкой. У него что-то неладное происходило с сосудами головного мозга и сильно сузилось поле зрения.

- Знаешь, это так интересно, - говорил Севочка моему отцу, когда тот навестил его в больнице.

- Я все теперь вижу как будто в раме такой необычной формы, - и он рисовал раму, напоминающую фасолину.

- От этого внимание совсем по-другому концентрируется на том, что видишь внутри, на все начинаешь по-новому смотреть.

Окна этой огромной, страшной больницы на окраине Москвы выходили на бескрайний пустырь со строительным мусором, а за ним торчала грязная труба, из которой валил черный дым.

- Какие закаты здесь бывают! Во все небо! - говорил Севочка, - Я каждый день любуюсь, - и он показывал серию пастельных набросков: труба слева - на зеленом фоне, труба справа - на желтом  фоне, труба посередине - на красном.

А потом уже Севочку никто не навещал, болезнь прогрессировала, отказала речь и правая сторона. Он жил теперь в двухкомнатной хрущобе со своей  четвертой женой у первой жены и первой дочки с ее двумя маленькими детьми. Один раз отец был у него, Севочка ему обрадовался. Жена перевела, что тот его узнал. Вид больного говорил о том, что он не страдает так, как можно было бы ожидать. Домашние сказали, что он всегда спокоен и почти все время улыбается.

- Превратился в овощ, - сказал нам отец, - и ужас и тоска были в этих словах. Больше он его не видел. А Севочка, вероятно, лежал и думал: "Надо же, как удивительно жить, когда ты так беспомощен и тебя почти не понимают, жизнь совсем по-другому видится".

А еще через несколько лет позвонили и сказали, что в одиннадцать часов в церкви Николы в Клениках будет отпевание. Отец купил розы, замотал их бесчисленными газетами, так как мороз был под тридцать градусов, и пошел прощаться.

У гроба стояли две жены и одна дочь. Трех остальных Севочкиных детей не было.  На нем был все тот же красный свитер с заплатками.

Мне почему-то было неудобно спросить, какой был Севочка в гробу. Но неужели он не улыбался?

 

В начало текста

 

IPLog        SpyLOG                                 

 

 

 

  

©2002. Designed by Klavdii
Обратная связь:  klavdii@yandex.ru
Последнее обновление: января 28, 2012.