Галина ВАЙГЕР (Москва)
ДВА
РАССКАЗА
Жесты.
1.
Эта удивительная сила -невысказанная
в слове- сила жеста. Символ краткого
росчерка вскинутых
рук, сжатых в кулак пальцев, грозного
указующего перста...По этому знаку мы
запоминаем людей, иногда весь образ
человека сжимается
в памяти до краткого жеста, словно
собирается в единую точку
и становится кодом того
или иного существа: вспоминаю характерную
складку между бровями -один образ;
заломленную под подбородок ладонь -
другой.
Это, наверное, особенности моего восприятия - я не помню ни имён, ни лиц: имена, как правило, даю свои (которые больше подходят к образу), а лица запоминаю по характерным особенностям: раньше я читала людей по глазам - по выражению лица, позже, повзрослев, стала различать по рукам. Руки стали символом внутреннего существа человека, и не столько форма, сколько движения рук: жесты выдают потаённые качества их владельца.
Знойное лето. Торопливо бегу
по нескончаемым делам. На бегу срываю траву
и подношу к лицу. Вдыхаю запах - горькая
полынь. И тут же - по пахучей линии -
отбросившей меня в
прошлое, уношусь в далёкое детство.
Траектория моего пути - потусторонность
жеста. Горечь травы - мой проводник.
Уже давно не слышны по Земле
шаги этого человека, да и я не вспоминаю о
нём почти никогда. Помнят его только эти
горькие травы...
Я приехала в Самару по
неотложному делу своих родителей, там и
познакомилась со своими самарскими
родственниками: дядей Володей, дядей Колей
и их семьями. Помню, сели мы в машину и
поехали загород.
Стояло вот такое же
знойное лето.
Дядя Коля (сейчас бы я
сказала, что он похож на декадента своими
круглыми очками и
хрупким взглядом надломленного
интеллигента - что-то в нём было
Ходасевическое)-дядя Коля остановил машину
в диком поле, сорвал горсть созревшей
полыни, перетёр её зелёные комочки между
пальцами - и вдохнул в себя этот терпкий
запах.
-Больше всех запахов люблю
этот, представляешь?
Я тогда сморщилась, почему-то
считав полынь вонючим
и противным растением, но, увидев с каким
наслаждением он вдыхает её аромат, я тоже
вышла из машины, размяла соцветия и
вдохнула горькое облако. Сильный запах
закружил голову. Закрыв глаза, чтобы ничего
не отвлекало, чтобы все ощущения
сконцентрировались только
на одном - я вслушивалась
в запах и признавалась себе, что мне он
нравится. Эта простая и естественная горечь
была приятна моему вкусу: я чувствовала её
на языке и в горле.
А он всё стоял
и смотрел, как я постигаю это новое
вкусовое ощущение.
А потом мы уехали. Я почти
ничего не помню из
этой поездки, а вот зелёный лист
между пальцами мне запомнился, да ещё
горечь травы...
Дядя Коля умер молодым. И,
действительно, его несчастливость,
прочувствованная мною в
детстве, имела место.
А та единственная наша
встреча навеки осталась во мне горечью
сорванного листа.
И пробегая в каждодневной
суете мимо спелых трав, я механически
срываю листья и подношу
их к лицу - дышу парами разгорячённого
лета. И если среди сорванной травы
попадётся вдруг полынь, я говорю, обращаясь
к себе:
-Больше всех запахов люблю
этот, представляешь?
И понимающе мне улыбается
доброе лицо в
смешных круглых очках.
И травы надёжно хранят
память о нём...
2.
Он был смешным
и неуклюжим. Проходящие Мимо,
обычно называли его чудаком и недотёпой:
он был высок, худ, носил остроносые туфли с
нелепыми блестящими
пряжками и
задранными к
верху носами, походка его была
подпрыгивающей, а плечи,
словно рулон скрученной бумаги
- завёрнуты вперёд, и
от того казалось, что он сутул.
Но, несмотря на весь комичный
и нелепый образ, он - Был.
А многие ли смеют Быть? И в качестве
Эпитафии Многим, можно было бы начертать:
” так много смел
и
так ничтожно смог...”
Да, помимо
этого основного его качества, ещё он
был артистом - он был Мимом. И, как бы это
не казалось странным, при всём своём облике
- он любил всё красивое и
тяготел ко всему прекрасному. И кто
видел его на сцене – удивлялся: откуда
берётся эта грация, какой силой
распрямляются его плечи, какую плавную
линию создают его длинные паукообразные
руки. Даже само лицо его - с длинным носом и
улыбкой, растянутой до ушей - менялось: на
него сходила благодать. В такие минуты он
был прекрасен.
Наверное, и
Паганини без
скрипки был столь же пугающе - непонятен,
сколь восторженно - велик, когда звучали
его струны.
Да, ещё одним качеством,
выделяющим его, были непонятные
обстоятельства его сопровождавшие. С ним
всё происходило не так: он мог исчезнуть со
сцены во время представления и потом так же
неожиданно появиться вновь. Казалось, что
он просто западал в складки чёрного
кабинета (который, впрочем, не имел к его
работе никакого отношения - ведь он был Мим).
А может, то были чёрные дыры его внутреннего
пространства (которому было тесно внутри
его, и оно внезапно прорывалось наружу,
стеснённое внешней
оболочкой)? - Кто знает? - он
никогда ничего
никому не
объяснял.
И только можно было догадываться, как тяжело ему было не соответствовать себе, как приходилось балансировать между двумя этими мирами: миром внешним и внутренним, проносившимися как две стрелы - в противоположных направлениях.
Единственной его отдушиной -
была сцена, где всё, что не делается - входит
в рамки его жанра. И всем казалось, что он
замечательно играет (за что ему и прощались
все чудачества). Но там, на сцене, он не играл,
там он жил. И это было его секретом.
Единственной его игрой - была
жизнь. И играл он плохо. Наверное, он всё -
таки был плохим актёром, но этого никто не
знал.
А когда концерт
заканчивался, Мим одевал свой поношенный
сюртук и стоптанные башмаки.
И шёл домой.
Так было и в этот вечер. Он
шёл, запрокинув голову к небу, и думал о
новом движении, которое смогло бы передать
всплеск и порыв к звёздам, он хотел, не
отрываясь от Земли
его породившей, показать полёт своей души.
На ходу он размахивал руками и ничего не
напевал себе под нос, и даже ничего не
насвистывал - он
просто шел как птица.
Путь его лежал через
железную дорогу. Он пересёк одно полотно, но
не увидел семафора, вещавшего о встречном
поезде. Две стрелы мчались навстречу друг
другу. Малое пространство разъединяло их. И
он стоял на нём. (И это было так знакомо...)
Поезда проносились мимо, и он чувствовал
касание этих необузданных коней.
А его поза? - она была нелепа,
чтобы не упасть, он
балансировал своим телом, растопырив
руки в разные стороны и, удерживая
равновесие, широко расставил ноги. Тело его
было согнуто в немыслимую дугу... И он долго
так стоял. А поезда всё неслись и неслись в
разные стороны, словно каждый
манил его в свою даль.
Это были
товарные поезда, а значит, и счёта не
было их вагонам. А он всё стоял в этой
неуклюжей и такой не красивой позе (с
которой он, впрочем, сросся в жизни) - и всё -
ждал, ждал, ждал...
И на какой-то миг
он предпочёл скомканному жесту своего
взъерошенного тела - прямую линию вскинутых
к небу рук. Он распрямился, запрокинул
голову и увидел звёзды. Он наконец позволил
совершить жест, по которому скучал всю
жизнь. Он расправил плечи
и позволил телу обрести стройную линию.
Умчались вдаль поезда.
Но никто так и не перешёл
путей. Не было и Мима. На насыпи, у железной
дороги, почему-то лежала
скрипка, которая издавала тонкий и
протяжный звук, словно кто-то
в последний раз коснулся её струн и
бесследно растаял (а может опять запал в
бархатные складки чёрного кабинета?)
Кто знает...
(А может он, наконец, выбрал свой поезд?)
3.
Если бы можно было, руку
разжав до боли,
Вскинуть в ладони неба
звёзды с моей ладони.
- Это не сказка. Однажды я
почувствовала свою руку зеркалом неба.
Словно перелистывая страницы
священной книги, я разжимала пальцы:
Меркурий, Сатурн, Венера...
“Если бы можно было, - молила
я, - словно птицу из ладони выпустить звёзды.
И ухватившись за пятое её крыло, взмыть в
небо”.
Уходя, я бы оставила свой
последний подарок Земле:
я бы спустила на её стылое плоскогорье
холм своей Венеры и втянула бы всех
Человеков без
права спускаться обратно.
И тогда, на глазах у всего
рода Человеческого, я бы всплеснула рукой,
рассыпав звёзды по небу, и ухватившись за
последнюю - исчезла...
А на пике Венеры
Каждый верил и помнил,
Что раскроется тайна
На разжатой
ладони
За закрученным жестом
Спит, сомкнувшись в сияньи,
Перетянутых пальцев
Малый круг мирозданья...
Лекарство
от скуки
Всё
реальное в мире - скука.
Увлекательно и не скучно лишь то, что не от мира, что лежит за
гранью точных линий и входит в туманную
область мечты. Но что же тогда реальность?
Я сплю, это реальность?
Нет! Я
соприкасаюсь с неведомым берегом,
который таит в себе непредсказуемые
сюжеты сновидения: то я блуждаю по
незнакомым городам, то возвращаюсь в край своего
детства, то нежусь в фонтанах знойной
Эллады и юные наложницы и пажи умащают моё
тело... Нет, скучно
мне бывает лишь, когда я думаю во сне,
чтобы такое
приснить себе сегодня и явно осознаю,
что сама слагаю сон.
Вот тогда - сон реальность.
Я
убираю свой дом. Это
скука? Да, если я вижу только
веник , совок , да пределы
взлохмаченного пространства. А если я жрица
своего очага и по воле своей леплю своё
жилище? Тогда образы и герои сопутствуют
мне, я занимаюсь скучной работой и вдруг -
мне представляется сюжет
забавных взаимоотношений неведомых мне
лиц. Руки ещё ткут скучное полотно
реальности, но
воображение уже уносит меня далеко. Таким
образом протяжённость моего тела- от
скучных рук до мечтательных глаз – ох, как
велика!
Но
иногда эта игра внезапно обрывается. И я плюхаюсь
в эту серую обыденщину. И медленно околеваю.
Да в самом прямом смысле - я дрожу:
сейчас или на следующей?”
“Да
без разницы, она между остановками”.
Мы
вместе перешли дорогу.
“У
вас замечательная причёска. Я ещё на
остановке обратила на вас
внимание.“
“Естественно,
- хрипло засмеялась она, - это не моя
причёска”.
“Парик?”
- молча удивилась я. Вот как? А я думала, что
дама только из салона. Значит единственное
её достоинство вовсе и не её достояние.
А
вслух произнесла: ”Как
бы ни было, а это вам к лицу. Только вы никому
не говорите что это не ваша причёска”.
“Естественно,
- опять хрипло рассмеялась
она, - Я ведь вас вижу в первый и последний
раз, отчего же не сказать правды?”
“Всего
доброго”. - ответила я .
Её
откровение было откровенной грубостью.
Аптека
находилась рядом. Я увлеклась выбором
лекарств по списку.
И
только на обратном пути опять вспомнила
вульгарную собеседницу. Было бы забавно
продлить тему, подумала я. Гулко зазвучали
мои шаги
в
темноте - я слагала свою историю.
ПРИЧЁСКА.
Светлана
собиралась на встречу. Вечером в гости, да
притом в не приятные. Оксанка сказала, что
Серёжка нашёл себе новую прелестницу. Не то
чтобы серьёзное что-то, но накануне свадьбы
любое увлечение -
это крушение не рожденного мира. Светлана
не находила себе места.
“Подумать
только, каков гад! - говорила она себе, -вести
меня в гости к этой
стерве!”
До
встречи ещё два часа. Волнение не унималось.
“Сходить
что-ли в магазин?”
Она
собралась и торопливо вышла из дому.
Подошла к остановке в
ожидании автобуса. Одна дама привлекла её
особое внимание, хотя она и наблюдала её с
затылка. Это было пышное каре
из хорошо уложенных каштановых волос.
Ей захотелось увидеть лицо незнакомки. И
вот она обернулась: длинное лицо и тяжёлая
челюсть - ни чего примечательного,
лучше бы не оборачивалась!
Подошёл автобус. Они сели. На
нужной остановке Светлана вышла. Автобус
отъехал. Рядом с ней стояла обладательница
каштанового каре.
“У
вас замечательная причёска. Я ещё на
остановке обратила на вас
внимание“, -сказала Света, проходя мимо.
“Естественно,
- хрипло засмеялась та, - это не моя
причёска”.
“Как
бы ни было, а это вам к лицу. Только вы никому
не говорите что это не ваша причёска”.
“Естественно,
- та опять хрипло рассмеялась,
- Я ведь вас вижу в первый и последний раз,
отчего же не сказать правды?”
“Всего
доброго”. - Ответила Светлана и отошла в
сторону.
Купив себе новые колготки,
заколку и гель для волос, она
вернулась
домой. Приняв душ, она подкрасилась и
оделась в лучший костюм. Свои золотистые
волосы она заколола новой заколкой, а чёлку
уложила при помощи геля.
“Вот
так! Знай наших!”
Настроение заметно
улучшилось. Вскоре пришёл Сергей, и они
уехали на банкет. (Кажется, это звучало как день рождения подруги детства
или ещё как-то).
Они позвонили.
Дверь открыла напомаженная
блондинка. Светлане стала неприятна её
привлекательность.
“Это она?”
“Нет.
Наверное, кто-то из
гостей”.
Удушливая
волна сразу спала: стало легче дышать.
”Уж
больно хороша.”
(Женщины
всегда сравнивают себя друг с другом и
очень не любят превосходства. Они всегда
знают себе истинную цену, а то, чем
стараются казаться - не более чем кокетство.)
Они
прошли в коридор. Гостей было много.
Дама в чёрном открытом
платье стояла к ним
спиной и была окружена гостями. Бокал
шампанского был в её руке.
“За
тебя, Ольга!” - сказал кто-то из её окружения.
Она засмеялась низким грудным
голосом.
“А
вот и мы, Ольгуня. - И Сергей поцеловал её в
открытое плечо, - Знакомься, моя невеста.”
Ольгуня
обернулась.
А
Светка обмерла....
“У
вас замечательная причёска, - произнесла
она после паузы. - Я
ещё издали обратила
на вас внимание, - Светлана торжествующе
улыбалась. И тихо, склонившись
к ней, произнесла, будто шепча
поздравления, -
Только
вы никому не говорите что это не ваша
причёска”.
Ольга
смутилась и отошла к гостям. А Светлана весь
вечер была в прекрасном настроении: Сергей
не отходил от неё, она много танцевала... Её
уверенность в своём превосходстве
интуитивно передавалась окружающим.
Она была в ударе. А виновница торжества
поблёкла и съёжилась на её фоне.
Уже спускаясь с лестницы, Серёжа обнял
её: ”Ты восхитительна сегодня! Да, кстати,
ты что - изменила причёску?”
“Нет!
Выражение лица! ”- торжественно произнесла
она.
Автобус
остановился. Я
вышла. Мне было
совсем не скучно. В
воздухе пахло мимозой и талым снегом. И
радостно было спешить домой, где ждали меня
недописанные истории и недосказанные
сказки...
